Ви знал, что Джонни нравилось вторгаться в личное пространство. Он не понимал, делал ли рокер это осмысленно, чувствуя, что этим завораживает и подавляет волю, или же, как обычно, просто пер по заложенному в него природно наитию. Манера его раздражала, но и околдовывала одновременно — все эти интимные приникания, рука на плече, голос над самым ухом, дыхание в лицо, вечное сокращение дистанции, мешающее мыслить ясно. Но теперь соло узнал и еще один новый факт: Сильверхенд сам для себя искренне любил — охуеть, какие новости, — прикосновения. Заваливаться вальяжно, укладываясь своей тяжелой башкой на грудь или живот Ви, упираясь плечами в бок или бедро. Естественно, по-хозяйски, бесстыдно и без стеснения перся, когда пальцы наемника гладили его лоб или скулу, перебирали волосы. Раньше Ви казалось, что для рокербоя эта ласка была бы подобна смертельному ранению или кощунству — возмутительно и неуместно, но Джонни и тут умудрялся удивить, не оправдывая ожиданий — слал нахуй представления о себе и беззастенчиво и без заморочек наслаждался.
Где-то на моменте, когда оптические импланты героини попытались заставить ее обнулить собственного ребенка, соло ощутил, что начинает вырубаться. Возможно, виной тому было сотрясение, но он зевал просто неумолимо, а глаза закрывались. Он еще успел поймать краткую мысль о том, что рокер, наверное, дико обломается, что не узнает, чем закончится эта интригующая история, но пересилить себя уже не смог.
Горячий сухой воздух обжигал легкие, солнце палило в лицо и слепило даже через армейские солнцезащитные очки. В спину жарило пламя от подбитого, бесполезного теперь панцера. Да, после атаки технике настала пизда, как и сопровождению. Военные бронированные джипы догорали рядом. Тянуло запахом паленого мяса и волос. В ушах стоял протяжный дурной гул пополам с высоким, ввинчивающимся в мозг сквозь барабанные перепонки писком.
И никого больше живого, кроме них двоих, охуевших, чудом не обуглившихся в тесной кабине. С трудом им удалось вскрыть заклинивший люк, не задохнувшись в замкнутом пространстве. Надышались оба будь здоров, до раздирающего глотку кашля, до мутных пятен перед глазами, до блевоты. Но охуевшая доза стимуляторов все еще держала на ногах, все еще гуляла дрожью по конечностям, все еще штырила свежим эфирным потоком.
И Роберт даже успел поверить в то, что им на миг сверкнула счастливая блядская звезда ебанутых и поэтов, потому что два вражеских приземистых гудящих панцера уже валили от них и почти перевалили за холм. Может быть, — ведь может же, сука, так быть?! — что их не заметили, сочли погибшими в раскаленной дымящей груде железа.
Не вылезать, блять, из-под дымного стелющегося шлейфа, не отсвечивать в обзоре. Надеяться, что пилоты не обратят внимания на сигнатуры.
Да кому ты пиздишь, тупой еблан? Ты бы не обратил внимания на датчики движения и тепла? На что ты надеялся?!
Одна из махин изящно и угрожающе со скрежетом развернулась, солнце бросило невообразимо прекрасный луч на металл, рождая радужные блики, отразившиеся в зрачках. И Ви понял, что они должны хотя бы попытаться съебать. Пусть и сдохнут уставшими, блять! Но не стоять же покорно, дожидаясь ебучей судьбы. Дернул на ноги друга, все еще заходящегося в приступах жестокого кашля — тот качался, еле держался на ногах, наверняка надышался больше, чем сам Роберт, — и, перебирая заплетающимися, сука, ногами, поволок чумбу за подбитую машину, стараясь держаться под сомнительным прикрытием черного едкого дыма.
А в голове билась упрямая ожесточенная мысль, твердая как сталь: спасти друга, вытащить любой ценой, да пусть обнулиться самому в итоге, но не сейчас — только после того, как выполнит свой ебучий долг!
Воющее, тяжелое, надсадное гудение за спиной нарастало, и Ви, даже не оборачиваясь, видел в пылающем мозгу образ наползающей неотвратимо, плывущей в сантиметрах над землей хищной махины, готовящейся выплюнуть тяжеленный снаряд, который разнесет их с напарником в кровавую кашу, разметает по песку тонким слоем красной пленки.
Но, пиздец, на что нужен человек, на что нужна воля, если не верить в себя до конца, если не выгрызать свои последние шансы, если не спасать друзей, если не ломать ситуацию в свою пользу, если не бороться за блядскую жизнь?!
И Роберт, понимая логикой, что они проигрывают эту пизданутую гонку, что от панцера еще никто не убегал, стискивал зубы, сжимая губы в упрямую линию, и тащил задыхающегося друга, и тащил, и хрипел, напрягаясь запредельно. Шаг за шагом. И тащил. И тащил.
Солдатские жетоны били по бронежилету, пот катился по лицу, мышцы дрожали, чумба хрипел и норовил сложиться пополам в приступе непрекращающегося кашля — словно что-то уничтожало, разъедало его изнутри, как терминальная стадия какой-то ебучей болезни, — а безразличный хищный гул нарастал, пока не сменился отвратительно и знакомо пискнувшим сигналом наведения.