Какое-то время Джонни еще метался из стороны в сторону, яростно, бессильно и болезненно, казалось, чуть не воя, но, наконец, кажется, иссяк, вновь опустился на ступени рядом с Ви, и склонился устало вперед, оперевшись локтями на колени. Сзади на его истерзанном бронежилете скалился красным цветом пылающий логотип SAMURAI, потертый от времени. Голые плечи над бронником были местами в пыли и в вечных посмертных царапинах. Рокер шел помехами сильнее, чем обычно, и сине-белые всполохи идеально встраивались в полосы, рассекающие импланты Кироши.
Сердце Ви внезапно сжалось от сочувствия до состояния судороги. В кои-то веки, сам слабо это сознавая, наемник не охуевал от внешности или крутости Джонни, он не завидовал, не исходил от желания, не опасался Сильверхенда и не пытался насильно от него отмежеваться. Ви от всей души сопереживал. Ему хотелось сделать для Джонни хотя бы что-то, как-то помочь. Да узнать, в конце концов, каково ему? Разве Ви когда-нибудь, хотя бы раз, спрашивал об этом? Кажется, нет. Но при этом ждал почему-то хорошего отношения и сочувствия к своей персоне, как будто Сильверхенд был ему это должен. Но вины рокера в происходящем не было, наемник сам своровал этот биочип и сам вставил его себе в голову. Ви вспомнилось, сколько раз он за это время обращался к Джонни с вопросами, с подъебками и за советами: «Скажи, Джонни… А ты не знаешь, Джонни?.. Как ты думаешь, Джонни?..», но он ни разу не задал Сильверхенду хотя бы одного простого дружеского вопроса.
— Как тебе живется в моем теле, Джонни?
Рокербой ответил не сразу, какое-то время сидел недвижимо, как будто не ожидал вопроса и теперь раздумывал — стоит ли отвечать прямо или же лучше огрызнуться очередным сарказмом.
— Ну, все или слишком большое, или слишком маленькое. О гормонах вообще не говорю, это гребаный пиздец, — начало было не ахти, но Ви хотя бы не слышал в голосе того яда и боли, что пять минут назад. Сейчас интонации Джонни были хотя и несколько ворчливыми, но спокойными. — И еще. Вот раньше я курил по сигарете раз в пять минут — и теперь чуть ли не на стенку лезу без никотина. Короче, привыкаю понемногу, но ощущения так себе.
— Каждые пять минут я не выдержу, Джонни. Но, пожалуй, порадовать тебя немного смогу. — Ви открыл портсигар, вытащил сигарету и прикурил.
Вдвоем Ви и Джонни, колено к колену, сидели молча на ступеньках и курили, освещаемые садящимся в океан солнцем. Между ними что-то неуловимо менялось.
Недостойными помощи и участия Джонни считал очень многих — идиотов, инакомыслящих, неспособных на борьбу, шлюх, корпоратов, политиков и далее по списку. Ви предпочитал рассматривать каждую ситуацию в отдельности. Бывало, они срались на эту тему, но чаще Ви все-таки старался объяснить. Ему хотелось, чтобы Сильверхенд понял его, а не считал блаженным, готовым отдать последнюю рубашку ради первой встреченной мрази. Ведь зачастую жалкий, слабый человек нуждался в помощи куда больше, чем сильный и достойный. И в политику могли идти люди, которые хотели изменить мир в лучшую сторону, и, по хейвудскому опыту Ви, не каждый легавый был продажной беспринципной блядью. Люди, сука, уникальные, каждого нужно было рассматривать отдельно, а не клеить ярлык сходу.
Но уж если Джонни от кого тащился, так это он делал уверенно, словно никогда не ошибался в людях. Взять, например, Панам, трындеть о которой рокер прям не уставал: «Огонь девка, знает, чего хочет, и берет это». И подъебывать не забывал, дескать, знаю-знаю, зачем ты снова прешься в эти свои пустоши, от меня не скроешь. Только разве что пошло не подмигивал, но это было бы не стильно, не по-сильверхендовски. Ви был уверен: был бы Джонни жив — Панам бы не отвертелась.
А в пустошах было солнечно и свежо, и ветер гнал вдоль дороги редкий мусор. Пески, покрытые малочисленной, но упорной растительностью, простирались вдаль, и, если повернуться к проткнувшему небо рекламными экранами, исходящему вечными огнями Найт-Сити спиной, то можно было представить, что он и не существовал вовсе.