Ви боком сидел на водительском сидении модифицированной кочевниками под пустоши Квадры-66, открыв дверь и вытянув ноги. Курил молча, глядя на поднимающиеся вдалеке горы. От прямого солнца его прикрывала видимая только ему тень Джонни, который стоял с ним рядом, почти вплотную, положив локоть на запыленную крышу машины и постукивая пальцами по обшивке прямо над головой наемника в такт орущей из динамиков самурайской «The Ballad of Buck Ravers». Было блаженно спокойно и охуенно. Само собой, если предварительно перестрелять всех возражающих против мирного времяпрепровождения «Ржавых стилетов». Можно было не вспоминать о повторяющихся все чаще приступах, сопровождающих сбои в работе биочипа. Можно было не думать о своей возможной скорой смерти. О разобранных на мясо и импланты трупах в ванной, полной льда. О выпотрошенных телах, висящих на крюках в логове мусорщиков. О жертвах хромовых забав мальстремовцев. И можно было не думать о смерти Джонни, разделенной и прочувствованной ими на двоих. Или Ви продолжал думать обо всем этом? Сгрести все это, как наваленный за много дней на стол хлам, сбросить на пол. Оставить на потом, до худших времен. Сейчас было время Джонни.
Ви запомнил выражение лица рокербоя, когда они на полной скорости первый раз рассекали пустоши в Квадре — песок из-под покрышек, солнце отблесками в глаза, рев мотора, сухой и дикий запах свободы. Джонни, вольготно устроившийся на пассажирском сидении, кажется, был неподдельно счастлив, подставляя лицо ветру. Ви чуть руль не выпустил из своих хромированных пальцев, когда, бросив взгляд искоса, увидел на его лице, — ебать, о чудо из чудес, теперь и помереть можно, хоть и в застенках Арасаки даже, — улыбку. Не гнусную ухмылку, не язвительный оскал, не сардоническое подергивание уголков губ. Улыбку. Человеческую, чумбы. Да к тому же еще и пиздецки приятную, довольную и заразительную. В городе Сильверхенд мрачнел, скатывался в иронию и сарказм. Было видно, что ему душно в грязных закоулках, Найт-Сити словно разъедал его. Да кто бы мог подумать, что Джонни, блять, Сильверхенд — поклонник природы? Прям годилось для открытия номер шесть. Ветер в волосах, это надо же… Но ветер в волосах подходил Джонни идеально, как и любая свобода.
И теперь Ви исправно, почти ежедневно, мотался в пустоши. Джонни думал, что причиной была Панам Палмер. Пусть так и думает. Нет, дела были делами, само собой, друзья тоже были друзьями. Но тут, посреди песчано-каменистого ебаного ничего, в паре километров от лагеря семьи Альдекальдо не было ни Панам, ни друзей. Тем не менее, Ви останавливал тачку, открывал дверь, вытягивал наружу ноги, пялился за горизонт и курил. Ему, порождению никогда не смолкающих и выжигающих огнями глаза улиц Найт-Сити, поначалу было не по себе от пустошей — песок набивался во все возможные отверстия, пот проступал сквозь футболку, солнце шелушило городскую кожу, издалека тащило нефтью и котиками. Но Сильверхенду нравилось, и Ви научился находить в этом удовольствие. Как и в курении. Успокаивало и сосредотачивало. Здесь можно было отмахнуться от кровавых картин наемничьей работы и позволить себе просто не думать, изредка кратко взглядывая на спокойное лицо Джонни.
Так же неплохо было бы на время отрешиться от проблемы биочипа, Микоши и Душегуба. Умом наемник понимал, что нужно торопиться, потому что время утекало сквозь пальцы, лучше ему не становилось. Да и Сильверхенду он обещал помочь разнести цифровую тюрьму душ к хуям собачьим. Обещание нужно было сдержать. Но все это пророчило финал для Джонни, а Ви хотел, чтобы Джонни жил. И все это было пиздецки нечестно, куда ни кинь. Рокербой был давным-давно мертв, мертвые не воскресают. Жить он мог только в теле Ви, полностью стерев его личность, забрав его тело. И наемник даже не мог сказать теперь, что хотел бы, чтобы Джонни и дальше жил в его голове, деля тело на двоих, потому что и это было так же пиздецки нечестно и несправедливо до крайности. Сильверхенд, даже при учете всех его грехов, не заслуживал такого жалкого существования, — да никто не заслуживал, наверное, — тащиться туда, куда тебя тащат, курить чужими легкими, ощущать то, что тебя заставляют ощущать; вроде ты и в теле, но оно не твое. Ты пойман в клетку без шансов на удачный исход. Все, что тебе остается — последний красивый аккорд, феерическая прощальная расправа над главным врагом. Ви с трудом себе представлял каким адом это было для свободной натуры рокера. Да, это было невыносимо нечестно, но, как соло ни крутил эту проблему у себя в голове, выхода он не находил. Он ощущал себя обтрепанной и выжженной солнцем Пасифики карусельной фигурой, которая носится по блядскому кругу не в силах сняться с шеста, проткнувшего нутро до самого позвоночника.
Заебись не думалось в пустошах, прям очищало душу. Ви ухмыльнулся сам себе, опустив голову.