— Да что ты, блять, говоришь? Быть энграммой в твоей извращенной голове, знаешь ли, такое себе удовольствие, — Сильверхенд насмешливо опустил взгляд, глядя на Ви из-под прикрытых век. От язвительности, пропитавшей его слова, Ви хотелось въебать Джонни от всей души, — Я не понимаю, что за хуйня лезет тебе в голову? Не успеешь глаз сомкнуть, как чувствуешь, что тебя уже ебут в прямом смысле этого слова. Не мог бы ты переключиться, по старинке, на симпатичных девок?
О, Ви мог бы сказать, что за хуйня лезет ему в голову и что за имя у этой хуйни!
И теперь Ви знал одну истину, которая точно не понравилась бы этой хуйне: отдаться и принадлежать он хотел, кажется, одному мужику — Джонни Сильверхенду. Но мужик этот давным-давно был мертв — это раз. Не хотел его — это два. И, кажется, между ними теперь все сломалось окончательно — это три.
— Иди на хуй, Джонни, — шагнув из лифта, наемник, склонив голову, прикурил, и в этот раз слова эти не были их устоявшейся дружеской привычной традицией. Ви вложил в эти слова всю свою измотанную душу.
К хорошему, как выяснилось, привыкаешь быстро. Особенно, если это хорошее исходит от такого прирожденного и эталонного мудилы, как Сильверхенд. Тут уж прям в хорошем начинаешь плескаться с восторгом. Но позволять кому-либо долго расслабляться было не в характере рокербоя.
Джонни с момента эксцесса в отеле просто бил все рекорды по говнистости — он буквально ежечасно измывался над Ви, не давая и момента на передышку, изматывал язвительностью, сочился сарказмом, подъебывал без устали, заливал ядом все поверхности вокруг. Все ему было не так и не по нраву, Ви стал тупым ебланом по умолчанию — никаких тебе «пацан» или «Ви». «Тупой еблан» — и все тут. Ви в ответ ласково звал Джонни мудилой.
До этого чаще всего рокер проявлялся и комментировал какие-то определенные ситуации, казавшиеся ему интересными. Дома же раньше они с наемником обычно объявляли своеобразное перемирие и перерыв на почти что нормальные человеческие беседы. Отдыхали. Так было даже до того, как домашнее времяпрепровождение оказалось забито взаимной дрочкой, занимавшей до хрена времени и почти исключавшей разговоры. Теперь Сильверхенд продолжал доебывать и дома, и не было от него спасения ни в душе, ни перед сном, ни во время перерыва на пожрать. Появлялся, хамил и исчезал до следующих ценных замечаний. Словно и не было между ними никогда и ничего. Впрочем, наверное, по меркам Джонни ничего и не было.
Сначала Ви отбивался. Он и раньше-то был не промах поязвить, но теперь, отточив в общении с рокербоем свой стиль до каких-то заоблачных высот, научился отвечать почти на том же уровне. Расходились они после этих баталий когда с невысказанными подспудными взаимными восхищением и уважением, а когда — оба растрепанные, яростные и потные. Ви — буквально, Джонни — с виду.
Но, если признаться честно, Ви был до сих пор зол. Он мог уважать рокера сколько угодно, мог любить его, мог считать его самым близким на свете человеком, мог восхищаться и залипать, но вот чего он никак не мог Сильверхенду забыть — так это самовольного захвата тела и настолько бесцеремонного вмешательства в личную, блять, жизнь. Хотя, казалось бы, какая у него, Ви, теперь личная жизнь? Да и у Джонни, если подумать, с личной жизнью были проблемы. Жизнь у них теперь была одна на двоих, со всеми сопутствующими неудобствами. Но Ви все равно злился. Да, рокер был вспыльчивым и опасно импульсивным, но произошедшее было прям вот из ряда вон. Мог бы напрячь свои несуществующие голосовые связки и высказаться словами через рот. Хотя, блять, чего адекватного от Джонни можно было ожидать? Это же Джонни, мать его, Сильверхенд!
На втором кругу ада по-сильверхендовски Ви начал огрызаться уже безыскусно — слать нахуй и в пизду, отвечать однообразными фразами формата «Отъебись, Джонни». В какой-то момент, доведенный до белого каления, соло достал даже из кармана омега-блокаторы, но, увидев убийственное выражение лица Сильверхенда, признал такой радикальный шаг все же избыточным, и убрал капсулы обратно.
Как ни удивительно, но все происходящее каким-то невообразимым и необъяснимым образом не влияло на их глубинное отношение друг к другу. Ви все так же, хотя и через пелену злобы, признавал свое уважение и любовь к рокербою, Джонни все так же в критических ситуациях безоговорочно прикрывал спину соло, давал советы и помогал разобраться в той или иной ситуации — заботился в силу своих умений. В своем непрекращающемся сраче, как будто тонко чувствуя, они не переступали той черты, которая могла бы испортить их отношения окончательно и бесповоротно.
И это никак не повлияло на обещание Ви уступить рокеру тело для решения его проблем. Впрочем, нужно было признать, наемник что-то подозревал. Подозрения были темными, неоформленными, но любого, кто не лишился мозга, настораживал бы настрой Джонни в последние дни.