Ви был категорически согласен с тем, что корпораты охуели, но жертвовать Сильверхенду свое тело во имя повсеместной свободы и справедливого возмездия он отказывался так же категорически. Жить хотелось — жуть.
С точки зрения Сильверхенда сам Сильверхенд был охуенен со всех сторон, с какой ни взгляни: вроде бы и тело не хотел у Ви отнимать, но и заради большой идеи готов был с легкостью пожертвовать и собой, и Ви, да и, видимо, еще четвертью ляма человек, если придется. Такой расклад Ви не нравился, он не признавал попутных жертв.
В этом, собственно был весь Джонни. Он гипнотически очаровывал тебя своей искренностью и справедливостью, а потом также искренне оглушал тебя суровой безжалостностью. Пять минут назад он мог исходить на говно из-за какой-то мелочи, крыситься, быть мрачнее тучи и вести себя, как еблан, а потом его отпускало, словно тень пряталась, и он говорил какие-нибудь правильные и разумные вещи, становился удивительно притягательным, колко и смешно шутил, мастерски выебывался и красовался, и злиться долго на рокера у Ви как-то не получалось. Он, правда, и по жизни не был злопамятным. Но посылами друг друга нахуй они, надо сказать, обменивались регулярно. Впрочем, все чаще Ви стал замечать, что в ответ на это Джонни ухмылялся, а не мрачнел, да и у самого наемника рот кривился в похожей ответной усмешке. Посылы нахуй переходили из разряда злобной реакции в разряд безобидной традиции.
Проблемой было то, что имея прямой доступ к воспоминаниям Сильверхенда, Ви точно помнил свое открытие номер два и осознавал, что Джонни опасен, и что от таких, как рокер, любой разумный человек должен держаться подальше. Но опасность была вовсе не в том, что Сильверхенд клинически ебанутый. Опасным было попасть в сферу его притяжения и оказаться на его орбите. Есть такие люди, которые неосознанно обладают животным магнетизмом, притягательностью и умением вести за собой. Джонни принадлежал к их числу. Он не хотел зла, он хотел справедливости для всех и даром, чтобы никто не ушел обиженным, но при этом не обладал эмпатией. Удивительно, но вечно обдолбанный или бухой рокербой умудрялся парой лозунгов увлекать за собой толпу и словно полководец бросать свои легионы на баррикады; за ироничную, меткую будто выстрел, ухмылку ему прощали все — измены, эмоциональную импотенцию, неосознанную жестокость и пьяные выходки. И самое страшное и восхитительное было в том, что Джонни не осознавал собственной власти. Он просто не заморачивался этим, принимая как должное, оставаясь среди восхищенной толпы ищущих его внимания одиноким, трагичным, недоступным и блистательным, как ебаный Христос. Но в отличие от христианского сына божьего Сильверхенд не знал ни любви, ни жалости. Ни к себе, ни к другим.
Как Ви ни вдалбливал себе в голову все эти постулаты, ебало его все равно периодически расплывалось в улыбке в ответ на меткие колкие фразочки рокербоя, и наемник стал замечать, что в целом ему интересно слушать мнение Джонни по тому или иному вопросу. А возможность постоянного прямого контакта с энграммой входила в привычку: «Что думаешь, Джонни?», «Смотри, Джонни», «Видал, Джонни?», «Вот это пиздец, да, Джонни?». Наверное, шизофрения развивается тоже очень приятно и незаметно для пациента. Ведь всегда здорово, когда тебе в любой момент есть с кем поделиться мыслями и эмоциями. А Джонни, вестимо, было скучно в голове Ви — без тела, бухла, наркоты и сексуальных приключений, прикованному к молодому наемнику, как дикий пес на цепи. Просто пассажир, не более. Поэтому конструкт проявлялся исправно, как кукушка в антикварных часах: думал, смотрел, видал и признавал пиздец.
А ночью Ви снилось, как он идет через коридоры и балконы Арасака-тауэр, сметая на своем пути все живое. И он снова ощущал себя на вершине мира. Он шел к своей главной цели и был в кои-то веки до невозможности жив. Нервы как струна, на губах — удовлетворенная презрительная ухмылка, а в сердце — негасимое жаркое пламя, раздуваемое справедливой ненавистью. И только кровь могла унять это огненное чудовище внутри, которое он и не желал останавливать. Пусть пожрет все и всех в этой башне. Они заслужили. Он — наконец-то сошедшее к ним возмездие.
Изящный проворот сильной уверенной кистью, одним движением вышибающий пустую обойму на пол. Кратким привычным жестом загнать новую обойму в верный Малориан Армс — и новый стильный проворот ствола от себя. Кто-то другой рисковал бы попутно пустить себе пулю в живот, еще кто-то не стал бы тратить время на понты. Но он сам был риском, он был врожденным животным стилем. Он просто был таким, какой он есть. И это было невыразимо охуенно. Он нес хаос и воздаяние, а в голове его звучал рваный, сумасшедший и энергичный мотив, и он шагал дальше, послушно подчиняясь несущему его ритму. И, казалось, нет ничего желаннее, чем отдаться ему полностью.