Вместо любви я ощущал себя ненавистным, мешающим, но на удивление во мне нуждались, хоть и не замечали присутствия.
Днем Лера лежала и смотрела в потолок, а ночью дежуря возле двери, я слышал обрывки ее молитв.
Слышал шепот, всхлипывания, и сердце разрывалось на части.
Не раздумывая, я бы отдал свою жизнь в обмен на жизнь лучшего друга, лишь не знать о ее муках.
Забыв про свой сон, я сторожил ее хрупкий сон, сквозь который она не переставала звать Его. Просыпаясь и видя мое лицо, она со стоном отворачивалась. Я не тот, кого она ожидала увидеть возле себя. С каждым разом все не тот и не тот. Планка собственного достоинства падала все ниже и ниже.
Ни о такой истории любви мечталось. И все же, все же мне хорошо с ней, не смотря ни на что. Я почти счастлив.
Жизнь напоминала пороховую бочку, зная о зажженном фитиле, но, не зная о том, когда рванет, вот что напоминала наша жизнь, это томительное ожидание, когда все придет в норму.
На днях, пока я собирал раскиданное белье (уборка никогда не была моим коньком) Лера заговорила, не поворачивая головы, сухим надломленным голосом:
– Как ты считаешь, его душа уже успокоилась?
Я пожал плечами. И это за месяц молчания. Больше со мной она не говорила, как и ни с кем. Лежала, уставившись сапфирными глазами в потолок день за днем.
Оксана пыталась вывести ее из этого состояния, но ничего не вышло, осталось ждать.
Я ждал, не сводя глаз и в полной боевой готовности, выучил все ее уловки, малейшее изменение во взгляде и уже готов вновь вытащить ее из бездны.
Сколько я вытаскивал ее из веревки?
Полузадушенную, побледневшую, на удивление спокойную и примирившуюся? Всех случаев не упомнишь.
Таблетки?
О, это ее любимый способ.
Берешь, стаскиваешь ее с кровати, тащишь в ванную, затаскиваешь в белоснежную ванну на себя и суешь пальцы в рот любимому человеку, и смотришь, как его выворачивает наизнанку, не успевая стирать рвотную массу вперемежку с неуспевшими раствориться таблетками, ни с ее лица, ни со своих рук.
Вода из душа льется на нас обоих, но из— за неприятных звуков и моих криков, ледяной душ практически не ощущается.
Мокрый, замерзший, осипший и злой снова поднимаешь слабую, безвольную девушку из ванны, относишь в комнату, кладешь на кровать и раздеваешь до белья, не обращая внимания на прозрачность и бледность кожи, уж тем более на само белье, снимаешь мокрую одежду и заботливо сначала одеваешь ледяные ступни в носки, потом накрываешь двумя одеялами.
Теперь в личном распоряжении минут 10 на приведение себя в относительный порядок.
Затем в ответ на ругань, просьбы и мольбы остается молчание и немой укор во взгляде.
А лезвие? Столовые ножи? Канцелярские ножи?
Все что угодно, что может причинить боль.
Стоит ослабить хватку и понеслось. Порезы на руках, ногах, теле.
Вначале по неопытности мне приходилось перевязывать ее порезы по три раза. Потом приноровился.
На прошлой неделе ей пришла в голову замечательная идея, пока я курил на балконе, девушка разбила в ванной зеркало и намеревалась особо большим осколком перерезать себе шею. Слава Богу, или кому там еще, мне пришло в голову оглянуться и заметить ее отсутствие на привычном месте.
Я успел, ценой пары ушибленных пальцев на левой ноге, отобрать у Леры опасный предмет. Признаться, честно, я не сильно встряхнул ее за плечи, стремясь вызвать хоть какое— то чувство в ее глазах. Бесполезно.
Порой осознание собственного бессилия убивало во мне все человеческое. Наблюдая за двумя влюбленными, поневоле чувствуешь себя третьим лишним, особенно учесть тот факт, что любишь ее если не так же равносильно, то почти равное его чувству.
Думаешь, что и ты достоин счастья, что, быть может, она не была бы несчастной с тобой. Только ей ты не нужен. Не нужен и на замену не сойдешь, даже как запасной вариант…
Все же дружба с ней не тяготила меня.
Это было лучше, чем совсем ничего. Дружба позволяла некрепкие объятия, поцелуи в щечку, держаться за ручку и давала знание всех секретов. Тут не как в любви, идешь по минному полю без соответствующего снаряжения, нет, дружба это снаряжение и предоставляла. Казалось, эти границы нерушимы. И меня все устраивало до определенного момента.
Границы разрушились, когда они объявили вдруг о своем намерении пожениться. Что за бред? Жениться в таком случае? Зачем? Я в бешенстве так и заявил лучшему другу. На что он виновато улыбнулся. Я стерпел и ничего никому не рассказал. Может я мазохист? Пошел на свадьбу, весело провел время, через три дня хоронил лучшего друга, заодно со своей гребанной любовью.
После похорон и поминок Лера поселилась в квартире Руслана, откуда практически не выходила. Я сделал тоже самое, так мы и жили в собственных воспоминаниях, упиваясь горем. В голову другого варианта мне не пришло, обещая, не мог оставить ее одну, прекрасно отдавая себе отчет в том, что даром нам обоим это не пройдет.
