– Если честно, для меня его побег тогда был во благо, – призналась Ева, – хотя я этого не осознавала и поняла сей факт намного позже. А тогда я была сосредоточена исключительно на маме. И потом, – пожала она равнодушно плечами, – я понимаю, почему он так поступил. Виктор – отличный хирург и грамотный врач, он прекрасно знал, что это за болезнь и что нас ждет впереди: в том состоянии, в котором после ковида находилась мама, ей эту хрень было не победить, это без вариантов. Знал он и то, что в последней, терминальной стадии мама сляжет и будет лежать не меньше года, нуждаясь в постоянном уходе. Как, собственно, и случилось. И как я и наши родные и близкие ни боролись и какие только связи и деньги ни подняли на борьбу с этой гадской болезнью, но… Все это Виктор отчетливо понимал и принял такое для себя решение. И слава богу, что принял и ушел. Все эти четыре года я была сфокусирована только на маме и ее болезни, а еще на работе и периодической учебе, поскольку нам необходимо постоянно повышать квалификацию, изучать новые медикаментозные и аппаратные разработки, новые методики, осваивать параллельные специализации, так что учеба у меня перманентно и помногу. И сверху всей этой ноши громоздить на себя еще и достаточно капризного и амбициозного мужчину – это уж совсем перебор.
– В одиночку было проще? – переспросил Павел.
– В прикладном, практическом смысле мы с мамой были вдвоем. Но не одиноки. У мамы есть братья, мои дядья, и их семьи, и у них всегда были очень близкие отношения с сестрой. Только оба они живут и работают далеко, не имея возможности находиться рядом. Но старались приезжать и они, и их жены, и дети, мои двоюродные братья. И не просто так, формально навестить, посочувствовать и уехать, а вполне реально помогали, хоть это и были эпизодические наезды. И все эти годы вся родня несла всю тяжесть материальной стороны. Есть еще и мой брат Алексей, у них вообще с мамой особенные отношения с самого его рождения были, очень близкие и заботливые. И уж все эти четыре года он так вообще был невероятно внимателен и трепетен с ней. Но Леша – государственный служащий и работает в другой стране, у него очень ответственная служба, и он не имеет никакой возможности часто приезжать. А вот его жена, Катя, она старалась приезжать при любой возможности и помогала мне с мамой, особенно в последний год, когда мамочка уже стала лежачей. И понятно, что и Леша посылал деньги и помогал всем, чем мог: и связи свои подключал, и доставал лекарства, которых у нас в стране нет. Мне очень помогал главврач моего отделения, договариваясь со своими коллегами и друзьями об отдельных палатах для мамы и перевозке ее из одного стационара в другой. Это, к слову сказать, непростое дело и упирается в кучу правил и положений в медицинских учреждениях. Антон Ильич же уговорил меня не забирать маму домой на последней стадии, когда по закону ее уже и не могли держать в больнице, да и я думала, пусть она дома… – запнулась на этом слове Ева, – уйдет, где родные стены и фотографии, вещи любимых людей. А мама отказалась: сказала, мне уже все равно…
Ева держала маму за совсем худенькую ладошку с истончившейся до пергаментной прозрачности кожей, обтягивавшей хрупкие тонкие косточки, и объясняла, почему хочет перевезти ее домой, про те самые родные стены и воспоминания, уговаривала, но она отказалась.
– Нет, Евушка, не надо, – улыбалась ей мама чуть дрожащими губами, глядя спокойным и каким-то умиротворенным и уже отрешенным от этой бытийности взглядом, – для меня это совсем не имеет значения. И я не хочу, чтобы у тебя остались в доме такие воспоминания. Меня Валерочка уже позвал, – и она вдруг так светло, так неожиданно счастливо улыбнулась и призналась: – Он ко мне каждую ночь приходит. Молодой, красивый. Улыбается мне, гладит по голове и говорит, чтобы я не боялась, что он меня ждет и встретит. А я не боюсь, Евочка, не боюсь…
Ева замолчала, справляясь с неожиданно и остро нахлынувшими воспоминаниями и с такой силой накрывшими эмоциями, которые никак от себя не ожидала – она была уверена, что все уже отплакано. Мама ушла светло, не оставив боли в душе Евы и укора, что что-то недоделала, не спасла – нет, все она отпустила, но…
– Но… – она замолчала на несколько секунд, отхлебнула подостывший чай из чашки и, выдергивая себя из эмоционального всплеска, переключилась на другую тему, завершая свой рассказ: – Болеть в наше время – это дорогое удовольствие, а тяжело болеть – так и вовсе занятие для обеспеченных людей. При всей помощи и поддержке родных, при содействии Антона Ильича, заботами которого мы платили по минимуму за палату и перевозки, машину нашу все же пришлось продать и вытащить все заначки, копившиеся на черный день. Ибо более черного дня у нас в семье не было. И будем надеяться, никогда более и не будет.
– А ваши друзья? – отчего-то все выспрашивал Орловский, сам не понимая, для чего ему так важны подробности ее жизни.
