– Друзья, – повторила за ним задумчиво Ева. – Знаете, Пал Андреич, в моей жизни друзей, вне узкого семейного круга, было всего-то только двое, еще со школы. Я для дружбы, в современном варианте ее трактовки, человек малопригодный: в соцсетях не зависаю, да вообще практически не присутствую, предпочитая живое общение, на рейвах не зажигаю, не до этого, постоянно в учебе. Мне бы выспаться, а не тусить ночами, к тому же я как-то ни разу не алкоактивист. Ну и вообще, – она усмехнулась, иронизируя над собой, – как там у Гоголя Чичиков говорит: «Я со знакомствами осторожен, я берегу себя». Вот и я, можно сказать, берегу себя от пустых дружб. Особенно если учитывать весьма непростые, а в чем-то даже очень специфические особенности нашей семьи.
Она замолчала, посмотрела вдаль, размышляя, обдумывая что-то, а надумав, поделилась своими мыслями с внимательно слушавшим и наблюдавшим за ней Орловским:
– Большинство нормальных людей готовы помочь друзьям, подставить плечо в трудной, острой жизненной ситуации, когда эта помощь, что называется, скорая. То есть произошла какая-то беда, несчастный случай – друзья сплотились-подключились, точечно вложились в проблему и видят результат своей помощи. А когда болезнь или беда растягивается на длительное время, на годы, то требуется помощь иного порядка: постоянная, как работа, как служба, и при этом результаты твоей помощи не исцеление и победа над болезнью, а уход человека из жизни. Даже родные тяжелобольного морально истощаются от невозможности помочь. А уж постороннему человеку для того, чтобы находиться внутри чужой проблемы, внутри ситуации, помогать и поддерживать друга годами, надо обладать каким-то особенным духовным устройством и иметь для этого большие душевные силы. К тому же любая дружба требует постоянного и регулярного вложения тех же эмоциональных и моральных сил, то есть встречаться, общаться, быть включенной в повестку их жизни, обмениваться эмоциями. А на это у меня, понятное дело, резервов не имелось. Да и, честно говоря, мои самые близкие и закадычные друзья – это двоюродные братья, дети маминых братьев, и племянники, Лешины с Катей. Мы теперь редко встречаемся, но в детстве и в подростковом возрасте росли вместе и крепко тусили. Ездили всегда и везде только скопом, взрослые между нами различия не делали, были такой сбитой-сплоченной бандой, и у нас имелся свой язык и свои особые игры, в которые посторонние не могли попасть, – улыбнулась Ева. – Вот они-то все были в теме и в помощи двадцать четыре на семь, как я уже говорила. Эта мамина болезнь нас еще сильнее сплотила и, может, к сожалению, а может, и наоборот, к счастью, как-то капсулировала, объединила внутри семьи. А друзья как-то сами собой отпали.
– Я так понял, у вас за короткий промежуток времени ушли бабушка с дедом и отец? – расспрашивал Павел.
– Да, получается, что за последние семь лет, – покивала задумчиво Ева, – как-то один за одним.
– Наверное, это очень трудно, – посочувствовал Орловский, признавшись: – Мои прабабушка с прадедом, которых я очень любил, они были такие… родные, теплые, а умерли без меня, я находился далеко и, как бы ни стремился прилететь, не успевал. Может, и к лучшему: я запомнил их бодрыми, юморными, позитивными и не видел их немощи и ухода. Не знаю. Но вспоминаю их, и щемит внутри, – он постучал себя пальцем по груди. – Меня поражает и восхищает ваша стойкость. Вы не транслируете горестного надрыва, накрывающей боли, а только очень теплую грусть и… не знаю, смирение, что ли. Даже скорее не смирение, а какое-то мудрое приятие.
