– Вот что, Павел, мы с тобой больше заниматься не сможем, но ничего страшного, комплекс ты весь знаешь и отлично отрабатываешь. Занимайся сам, и хорошо бы каждый день, хотя бы базовые связки делай. Ты же не для соревнований тренируешься, а для жизни, а это куда как важней. Вспоминай и прогоняй в голове мои наставления, это тебе поможет. И еще, Паша, я все понимаю, Андрей Ильич твой отец, но будь с ним осторожен, – и, покрутив удрученно головой, Стародуб выдохнул расстроенно и пояснил свою мысль: – Он краев не знает и не признает, если только это не касается его самого. Ты сейчас для него игрушка, которую он выстругивает, как ему хочется, под себя и под свои интересы. Не понравится куколка, сломает и выбросит. Принимай все, чему он хочет тебя научить, но с головой и только с мыслью и анализом того, как тебе в жизни пригодятся эти новые навыки, их и осваивай. И помни, пока ты личность, пока ты внутренне блюдешь свой кодекс чести, свое достоинство и не прогибаешься под его принципы, не продаешься за бабло и бирюльки всякие, он тебя будет уважать. Но стоит тебе дать слабину и принять его правила, ты станешь ему неинтересен. Вот это самое страшное. И вот еще что, я тебе сейчас продиктую координаты. Запомни их как свое имя и никогда никому не озвучивай. Если станет совсем хреново, если почувствуешь, что это точно край – найдешь меня по ним. Все, иди, – хлопнул он его по плечу. – Я в тебя верю, Павел. Тебя теперь не так-то легко сломать.
– Ничего себе наставничек, – подивилась Ева явно неодобрительно: – Такое мальчишке в одиннадцать лет говорить. Настраивать пацана против отца.
– Да к тому моменту я все это и сам отлично понимал, – пожал плечами Павел и объяснил девушке: – Я ж дворовой пацанчик из девяностых. Не в таких, конечно, четко обозначенных понятиях и словах, в которые облек эту проблему Артем Викторович, но интуитивно, на инстинктах понимал и чувствовал отношение отца ко мне. Как понимал и чувствовал и то, что мне ни в коем случае нельзя рассказывать об этом нашем противостоянии матери. Отец сразу же узнает и примет естественные жалобы ребенка маме за слабость. А с ним как с хищником: если не хочешь быть съеденным, ни в коем случае не показывай своего страха и своей слабости. Это не нынешние бизнесмены, в Америках и Европах обученные и там же прикормленные, эти «Шерханы» в девяностых были вообще без тех самых краев, о которых упоминал мой наставник, – пираты и захватчики, отличавшиеся от честных бандюков лишь внешним антуражем и лоском. И папенька мой из этих рядов не выпадал, в общем строю двигался, если не в передовом его отряде.
– То есть у вас прямо война-борьба была, а не отношения отца с сыном? – удивлялась Ева. – На фига тогда он вообще вас выдергивал из привычной среды, из устоявшейся жизни?
– Честно говоря, меня это не сильно удивляло, поскольку я имел возможность пообщаться и познакомиться с его родителями, которые, к слову сказать, так и не приняли и не признали ни меня, ни маму. Дед Орловский был из партийной номенклатуры, бабка, что называется, «при крутом муже». Продвижению сыночка по комсомольской линии дед очень даже способствовал. Отец же дорос до члена ЦК ВЛКСМ перед самым развалом страны. Вообще-то «бизнесмены», которые вышли из тех самых комсомолят, были людьми с очень своеобразной моралью. Не все, разумеется, а именно такие, что называется, «потомственные», с папашами из «кресел» разного уровня высоты. Мажоры советских времен.
– А ваша мама, она что, не видела, что между вами происходит и что вы… – не закончила фразу Ева, почувствовав, как ей на лицо шлепнулись две приличные капли воды. – Ого, мы с вами заговорились, Пал Андреич, – поразилась Ева, указав Орловскому на небо, стремительно покрывшемуся тучами, – погоду проигнорировали и даже до пикниковых закусок не дошли и чая только половину выпили. – И усмехнулась: – Ну что, сбега
– Вынужденно отступаем, – подхватил ее веселый настрой Орловский, помогая Еве спешным порядком складывать обратно в корзину чашки, нетронутые контейнеры и пакеты с закусками.
– Да уж, – посмеялась Ева, смахивая с лица пока еще редкие капли, – как говорится, ничто так не бодрит на пикнике, как внезапный дождь, – и, переступив через лавку, на которой они сидели, и собравшись было припустить вперед, вдруг резко остановилась и, подняв назидательно вверх указательный палец, распорядилась: – Я запомнила тот вопрос и место в вашем рассказе, на котором мы остановились. Приедем домой, подогреем закуски, сядем за стол, и вы продолжите.
– Договорились, – рассмеялся Орловский, ухватил ее за руку и потянул за собой: – Бежим, сейчас зарядит всерьез. Промокнем на фиг.
Промокнуть они не успели, дождь усилился, затарабанив по крыше автомобиля, отчего-то вызвав у Евы с Павлом какой-то бесшабашный приступ веселья, когда они уже отъехали от Костюшко.
– Ага! Не догнали нас небесные хляби! – развернувшись на сиденье и наблюдая, как они удаляются от достаточно резво ползущей за ними по небу тяжелой тучи, порадовался Павел.
