А пережив это дивное мгновение, они понеслись дальше – туда, выше и выше… практически одновременно. Павел поднял сначала Еву, глядя в ее распахнутые, восхищенные бирюзовые глаза, а через пару вздохов после ее пика отпустил и себя, устремляясь следом и догоняя ее на вершине…
– Более действенных превентивных мер профилактики простуды от переохлаждения наука еще не выявила, – через довольно продолжительное время, немного отдышавшись, с трудом выговаривая слова, не открывая глаз, проговорила Ева. – Это я тебе как врач говорю.
– Угу, – согласился с данным утверждением Орловский и поцеловал макушку пристроившейся под его рукой девичьей головки, – и, как всякая профилактика, она требует курсового применения.
– Опять-таки как врач я прослежу за тем, чтобы ты прошел полный курс обязательно, – пообещала Ева.
– Я на тебя надеюсь, – усмехнулся Орловский.
Поцеловал ее в лоб, осторожно-нежно переложил ее голову со своей руки на диванную подушку и поднялся одним резким, эргономичным движением с дивана. И куда-то ушел.
А вот у Евы сил пока не нашлось даже для того, чтобы удивиться такому стремительному исчезновению мужчины. Все так же не открывая глаз, она лишь вслушивалась и отмечала про себя, как он открывает холодильник, чем-то там шебуршит, захлопывает дверцу, после чего шлепанье его босых ступней по полу стало приближаться обратно к дивану.
– Ну-ка, повернись, – распорядился Павел, помогая девушке перевернуться с боку на спину, а когда Ева, послушная его рукам, улеглась поудобней на спину, Орловский водрузил ей на лоб пакет с чем-то замороженным до состояния камня-булыжника: – Профилактика по всем нашим фронтам, – пояснил он свои действия. – А то у тебя уже синяк набухает.
– Блин, – проворчала Ева, – я про эту старую балку постоянно забываю и практически каждый раз бьюсь об нее головой. Раньше мама или бабушка напоминали, когда отправляли меня за чем-то в старый подпол, а сейчас напоминать некому, вот я…
– Ничего, там не такая уж и жесть, – уводя Еву от больной темы, заверил ее Павел.
– Угу, – саркастически хмыкнула Ева, забирая у него из руки пакет и устраивая тот поудобней на ушибе, – это пока. Остается надеяться, что вся эта красота не стечет вниз, проявившись завтра утром синяками под глазами. Вот тогда картина-то будет еще та.
Помолчала, представив себе эту самую «картину маслом», и вздохнула:
– А наливку все равно надо достать. И вообще проверить, что у меня там лежит. Я уже и не помню, причем напрочь.
– Почему ты три года здесь не была? – спросил Орловский, укладываясь на бок рядом с ней и подпирая голову согнутой рукой, чтобы видеть лицо девушки.
Ева ответила не сразу. Помолчала немного, окунувшись в какие-то свои мысли-раздумья.
– Мы все очень любили этот дом, никогда не называли его дачей, только Домом, почтительно и с большой буквы. И старались приезжать сюда при любой возможности, не на курорты какие, а именно сюда. Маме здесь было хорошо, она тут отлично восстанавливалась как физически, так и душой. Первый год ее болезни мы сюда ездили часто, ну а потом долгую дорогу мама тяжело переносила. – Ева замолчала, вздохнула поглубже и медленно выдохнула, справляясь с нахлынувшими эмоциями. – После смерти мамы я по инерции все никак не могла выйти из режима жесткой мобилизации, внутренней и физической, в которой находилась все время маминой болезни, особенно последний год. Родные приехали на похороны и потом еще месяца три постоянно кто-то был рядом, сменяя друг друга: одни уезжали, другие приезжали, а я наверстывала учебу на курсах, которую пришлось отложить.
Она снова замолчала, поелозила охлаждающим компрессом по лбу, снова вздохнула…
Внимательно следивший за ней Павел подумал, что дальше в своих откровениях Ева не двинется – слишком уж живо и слишком это глубоко личное и… конечно, больно, хоть девочка и старается не предаваться скорби и быть рациональной. Но она его удивила – пусть не распахнула полностью и до конца свои чувства и переживания, но все же.
– Только как-то все, что вертелось после похорон, неожиданно резко завершилось, – заговорила снова Ева. – Родственники разъехались, вернувшись к своим делам и семьям, потом закончилась моя учеба, и в какой-то момент я вдруг почувствовала и поняла в полной мере, как-то так объемно, что ли, что мамы больше нет. – Она снова замолчала, но быстро справилась с собой и повторила: – Ее нет, а я осталась одна. Все эти четыре года у меня была только мама, а у нее только я, а тут вдруг одна…
Она опять помолчала, явно пропуская через себя, но не озвучивая своих переживаний, и Павел поймал себя на мысли, что ужасно ей сочувствует, сердечно так, до глубины души.
