– В две тысячи тринадцатом году в сентябре Маалюлю захватили террористы. Они закидали поселок снарядами с обеих вершин ущелья, потом спустились вниз и захватили его. И монастырь равноапостольной Феклы в том числе. Они разбивали, сжигали и уничтожали все святыни, все иконы и сами церкви изнутри. Монашки старались защитить свою обитель, но их было всего двенадцать вместе с игуменьей Пелагеей. Террористы захватили их и удерживали как заложниц, а сам монастырь разрушили: что-то сожгли, разбили, разграбили и надругались над захоронением Феклы. Жителей поселка, оказавших им сопротивление, они подвергли таким же пыткам и убивали, как древние римляне, казнившие когда-то христиан, в том же месте, подвешивая и сжигая на костре. Сирийские военные, вместе с нашими русскими, сделали все, чтобы освободить Маалюлю в кратчайшие сроки, и через четыре месяца оккупации полностью выбили оттуда террористов. Но монахини так и оставались в заложницах, подвергаясь издевательствам, о которых они не рассказывают в подробностях. Благодаря нашим русским военным и российским властям всех монахинь удалось освободить и вернуть назад. Кстати, наши же русские ученые и строители восстановили полностью Храм Феклы и сделали его очень красивым. Правда, «раны» от захвата террористов остались навсегда в виде «казненных» разбитых древних икон Богородицы и святой Феклы с выколотыми глазами… А, – махнула она расстроенно рукой, – много чего эти гады там наворотили. Может, как-нибудь расскажу подробнее, не самая приятная тема. А сейчас, собственно, мы подошли к основному моменту, ради которого я так долго рассказывала про этот поселок.
Но с ходу двинуться сразу дальше в своем рассказе она не смогла. Снова помолчала, погрузившись в захватившие ее эмоции, вдохнула поглубже и, решительно выдохнув, продолжила:
– Мы с мамой приехали в Маалюлю сразу, как только смогли, после того как освободили монашек с игуменьей Пелагеей. Привезли сколько смогли провезти и притащить всяких необходимых вещей и гуманитарной помощи от русской церкви и от себя лично. Мама разговорилась с монашками, заодно помогая готовить обед, а я решила прогуляться. Ну как-то уравновеситься душевно, уж больно тягостное впечатление производили картины, тогда еще встречавшиеся на каждом шагу, оставшиеся после нападения. Прошлась по узкой расщелине до начала разлома и вернулась обратно. Стала обходить кучу, в которую складывали обломки строений и разбитые части интерьера, мебели, строительного мусора, и вдруг зацепилась боковым зрением за что-то странное, что-то такое маленькое, отчего-то не вписывавшееся в… не знаю, в краски, в цвет и фактуру этой кучи, или это было моим воображением – не могу сказать. Но оно привлекло мой взгляд, мое внимание, я присмотрелась и… и ничего не увидела. Ладно, тогда я вернулась на несколько шагов назад на ту же позицию, с которой подходила к этому навалу. – Она остановилась, вдохнула-выдохнула и сделала небольшое отступление: – Не буду утверждать, что это достоверные данные, не проверяла, да и, честно говоря, в свете того, что произошло дальше, это не имело для меня особого значения. Так вот, говорят, будто после освобождения поселка дули сильные ветра, такие, которые редко случаются в этих местах, словно пытаясь очистить сам воздух от всего того террора, что там случился. Я прошла несколько шагов, буквально по своим следам, и увидела-таки то, что привлекло мое внимание: какой-то насыщенно-зеленый цвет, мелькнувший между кусками битых камней. Я подумала: неужели тут что-то выросло? Неужели маленький росточек пробился через сухой камень? Мне показалось это очень символичным, и, не удержавшись, я разгребла мусор и действительно увидела зеленую полоску непонятно чего. Я ухватила ее пальцами и потянула, думая, что расправляю придавленный мусором росток, а вышло, что тянула тряпичную ленту. И в какой-то миг я поняла,
– Закладка? – спросил замолчавшую девушку Орловский.
