Ева усмехнулась неожиданно выскочившей по ассоциации, непонятно из каких закромов памяти строчке песни и пропела:
– «Положи свои белые груди, Дуня, на мою раскудрявую грудь…»
Орловский хмыкнул раз, два… три и заржал, раскачивая Еву своим хохотом.
– Это ты откуда взяла? – угорал он.
– Народная песня, – обозначила принадлежность строчки фольклору Ева, – Надежда Бабкина поет.
– Удачно песня зашла, прямо в тему, – продолжая смеяться, дал свою оценку Павел.
– Пал Андреич, пошли, что ли, чаю попьем, – предложила Ева. – Вот ты спросил, и я поняла, что и пить точно хочется, да и лепешечку я бы заточила сейчас с удовольствием. Как считаешь?
– Дельное предложение, – согласился Павел.
– И теперь твоя очередь рассказывать о себе, – напомнила Ева очередность их откровений.
– Тогда все-таки встаем, – постановил Орловский и, вздохнув преувеличенно огорченно, признал расстроенным тоном: – И поэтому, увы и к сожалению, придется твои белые прекрасные груди, Евочка, убирать с моей раскудрявой груди.
– Не журись, Пал Андреич, – подхватила его игривый тон Ева, – еще встретятся они, и что-то подсказывает мне, что не раз.
– Идем! – подхватив ее под мышки, поднялся с кровати Орловский вместе с Евой, казалось, даже не предпринимая никаких усилий для такого почти акробатического номера.
– Напомнить, на чем ты остановил рассказ о своей биографии? – предложила Ева и с удовольствием откусила большой кусок подогретой лепешки, намазанной не фруктовой начинкой, а мягким творожным сыром.
– Я помню, – отказался от ее предложения Павел. – Я расскажу. Только хотел попросить тебя еще немного побыть Шахерезадой и рассказать что-нибудь еще об этой твоей сказочной Маалюле.
– Она не сказочная, а вполне себе реальная, – внесла уточнение Ева, – но легендарная и мистическая, это точно.
– Вот про это и расскажи, – попросил Павел. – Меня твой рассказ об этом поселке поразил и, можно сказать, заворожил. Очень интересно. Обязательно загуглю и изучу все, что имеется по этой теме. Но вот так, вживую услышать от человека, который там бывал, это намного ценнее и дороже всякой официальной инфы.
– Ну, что рассказать? – задумчиво потягивая чай, спросила Ева, размышляя вслух. – Первых последователей апостола Павла, первых христиан называли «серияки». И были они выходцами из Маалюли. «Мы серияки», – говорят они про себя. Я уже рассказывала, что Маалюля – единственное место в мире, где молитву «Отче наш» читают, что называется, «в оригинале», а не с внесенными искажениями, появившимися за века при переводе на другие языки. Ведь Нагорную проповедь сначала перевели на древнегреческий язык, и в таком виде она начала распространяться по миру, а потом уже с этого языка ее стали переводить на другие, в том числе и на русский. И между той молитвой, что привычна нам, и той, которую дал людям Христос, есть некоторая разница в словах и их трактовке, которые не меняют ее, но придают несколько иной смысл. Например, мы произносим: «Избави нас», а в самой молитве звучит слово… эм-м-м, ну по-русски приблизительно это будет звучать как «пассан». Я сейчас произнесу его в оригинале, и ты поймешь, что передать его звучание по-русски непросто.
И она повторила слово, которое действительно звучало очень непривычно для российского уха, словно пустынный выдох: с ударением на первом слоге и шипящими «с-с-с» внутри…
– Но не в его произнесении дело, а в смысле, который оно озвучивает: не «Избави нас», а «Спаси нас», – пояснила Ева.
– Ну, по смыслу практически одно и то же, – заметил Павел.
– Не совсем, – улыбнулась загадочно она. – Мы произносим: «Избави нас от лукавого», а как мы понимаем смысл этого обращения? – спросила она у Орловского.
– Изгнать из нашей жизни, избавить от этой сущности навсегда, не дать ей возможности завладеть нашей душой, – ответил Павел.
– Точнее, как ты понимаешь эту просьбу? – настаивала на более широком объяснении Ева. – Спаси нас от какого-то стороннего зла?
– Ну да, – подумав, подтвердил Павел. – Не дай нам встретиться с лукавым и поддаться его соблазнам.
– Во-о-от, – кивнула Ева, соглашаясь с его трактовкой. – И большинство наших людей, когда им задавали этот вопрос, отвечали так же. А в древнеарамейском языке нет такого понятия, как «лукавство», и нет слова, его обозначающего. На арамейском говорится «биша», что означает злой, плохой, от понятия «быть плохим». И если брать это обращение вместе, то смысл его переводится как «Спаси нас от зла внутри нас, которое мы можем совершить». То есть не кто-то сторонний меня соблазнил злом, а я могу соблазниться злом внутри себя и прошу у Господа спасти меня от него, от моей темной стороны. Есть разница?
– Это красиво, – оценил Павел этот вариант трактовки.
– Причем красиво и очень многослойно по смыслу, как в русской трактовке, так и в оригинальной, – согласилась с ним Ева.
– Есть еще какие-то такие расхождения в словах? – захваченный ее объяснениями, спросил Павел.
