Он заводит мотор, и мы едем дальше. Едем мимо разнопёрых магазинов и кричащих базарных забияк. Всюду мерещится петушиное. Рассматриваю идущих навстречу прохожих, одетых в цветное, и бойких придорожных торгашей. Они тоже рассматривают нас: пристально глядят, оборачиваются, провожают взглядом и, кажется, думают: «И что они здесь потеряли?» А человек, идущий мимо заправки, у которой мы остановились, так и спросил: «Почему вы здесь?» Спросил, даже не поздоровавшись. Забавно, он не хотел нас обидеть, он искренне недоумевал, почему мы сюда приехали. Обычно туристы в эти края не заглядывают, здесь же нет никаких достопримечательностей. Мне хотелось ему сказать, что нам просто нравится куда-нибудь ехать – ехать и не думать о маршруте, ехать и глазеть по сторонам, ехать и пробовать уличную еду, ехать и изумляться неожиданно появившимся на дороге слонам и музыкантам. Но этого всего я, конечно же, ему не сказала, а просто пожала плечами, будто и сама удивлялась тому же, будто и понятия не имела, каким ветром нас сюда занесло и вообще, кто мы такие. Казалось, так было легче. Индиец с озадаченным видом пошёл, куда шёл, а мы снова поехали.
Я поднимаю голову и смотрю, как там, над ней, в две параллели бегут чёрные провода, как они наперекор симметрии и назло всем аксиомам пересекаются, путаются, врезаются друг в друга и как столбы их снова разводят. Пришла мысль, что, вообще-то, это не провода бегут, а это мы бежим. Провода-то на месте стоят, то есть лежат, то есть висят. Отчего-то нам, людям, всегда кажется, что дело не в нас, а в том, на что мы смотрим. И солнце у нас садится, и душа в пятки уходит, и время летит. Достаю из кармана фотоаппарат и делаю снимок. Смотрю на экран. На нём застывшие чёрные линии, лоскуты неба и кусок моего пальца, нечаянно туда угодившего. Вот, теперь точно не убегут провода, думаю я. Достану это фото лет через сорок и, если память не подведёт, вспомню, как ехали мы по неизвестной дороге, неизвестно где, неизвестно куда, в Индии, кажется, мимо стройных пальм, под веерами листьев, с набитыми желудками и маленьким Бруно, а вокруг в тот день – одни петухи встречались. И была я тогда дурой, молодой и какой-то несчастной, хотя всё у меня тогда было: и любимые, и сытость, и небо над головой, и даже фотокамера.
Не успела я вознестись над дорожной и экзистенциальной суетой, словно ангел в перьях, ну, если и не ангел, то хоть кто-нибудь в перьях, как в живот что-то больно кольнуло, или даже воткнулось – прямо в пупок и устремилось наружу через поясницу. В голове громко зазвенело. А в глазах сначала выключился свет, а потом включился, но расщеплённым в вертикальную радугу. В моём телевизоре начались профилактические работы, – подумала я и со стоном схватилась за футболку впереди сидящего Реми, чтобы не упасть.
– Что случилось? – закричал он, поворачивая голову в мою сторону, при этом не сводя глаз с дороги.
– Живот! – также громко отвечаю ему.
Он тормозит у обочины, я слезаю со скутера, складываюсь пополам и сажусь на корточки, обхватив обеими руками талию, заодно проверяя, есть ли в ней сквозное ранение. Вроде бы не кровоточит, но чувствуется какой-то не моей и ужасно твёрдой.
«Фалуда… – проносится в голове. – Конечно же, фалуда! Окаянная фалуда! Молоко, сливки, фрукты, сироп, желе, семена, что там ещё? Макароны! Вдобавок жирная перченая пакора и жареные бананы. Всё смешалось! Секунд двенадцать и желудок мой точно взорвётся! Десять, девять, восемь, семь… Убегайте! Прячьтесь!» – хочу прокричать встревоженным Реми и Бруно, но сил хватает ровно на то, чтобы прокряхтеть:
– Мне нужен туалет. Срочно.
Реми оглядывается по сторонам, будто способен отыскать тут, на краю света, приличный общественный туалет. Мимо проносятся машины, за высокими заборами стоят особняки.
– Здесь, навряд ли мы найдём, – подытоживает он. – Если только постучать кому-нибудь в дверь и попроситься?
– О не-е-е-т! – мычу я.
– Тогда давай прямо здесь! А?
Я поднимаю взгляд, и он красноречивее слов передаёт: «За кого ты меня принимаешь?»
– Да господи, ты же в Индии! Причём в самой её глуши! Тебя здесь никто никогда больше не увидит! – одновременно осуждает, поучает и издевается Реми.
Я молчу. Глаза закрыты. Злюсь на него и раздумываю, стоит ли мне высказать всё, или же лучше не рисковать, ведь могу и не сдержаться – фалуда напирает. Решаю и дальше молчать. Но про себя я, конечно, выговариваю: «Смотри-ка, какой умный! А в прошлый раз, когда в дороге Бруно стошнило тебе на грудь, и я той же самой фразой: «Тебя здесь никто никогда больше не увидит!» предложила купить в уличной лавке футболку с надписью «Я сердечко Индия», что ты мне сказал? «Не буду позориться в сувенирной майке! Что я, идиот?»
Я уж было начала припоминать ещё кое-что, но очередной спазм, словно молниеносная кара за злопамятство и ехидство, снова пронзил.
– Я знаю! – кричит Реми. – Нам надо добраться до дикого пляжа, а там и сходишь. Поняла?
– Ладно, только быстро, – еле слышно, соглашаюсь и, морщась от несусветных резей, забираюсь на скутер.
