— Мать сыра Земля! Уйми ты ветры полуночные с тучами, сдержи морозы с метелями.
Согнувшись, ведун собрал горсть земли под ногами и прошептал:
— Мать Сыра земля, скажи, да всю правду расскажи, на жениха и невесту покажи.
Тут уж никому не открылось то, что увидел старик. Он долго пересыпал землю из руки в руку и всё смотрел проницательным взором. И с каждым пересыпом лицо его мрачнело.
— Тяжёлым будет год, — возвестил, наконец, ведун. — Кто задумал что-то, пусть одумается. Боги шепчут трудности немалые, но коли вместе останетесь, пересилите тяготы. Перун пусть освятит союз ваш, — и старец, сложив узловатые пальцы, освятил перуницей небо.
Отцы, отмерев, облегчённо выдохнули. Были на свадьбах предсказания и похуже, и в глубине души Мирославу показалось, что ведун многое затаил.
Какое тут может быть светлое будущее, коли на нём проклятие чёрное?
Старец тут же взял руку Владиславы и положил на ладонь княжича. Пальцы невесты не то чтобы била дрожь, а были холодны, как лёд. Мирослав легонько их сжал. Владислава подняла голову, но княжич за белой пеленой, к своему сожалению, не видел её лица. Связав их руки богато вышитым рушником, взяв за концы, ведун повёл молодых вокруг крады. Так они сделали три круга посолонь.
— Отныне судьбы ваши связаны, — пройдя к алтарю, он отпустил полотно, а жрец быстро развязал руки.
— Теперь гляди на свою жену, — прошептал он.
И в воцарившейся тиши, невольно, сам того не ожидая, Мирослав задержал дыхание — коснулось нежданное волнение глубокого нутра его. С самого начала княжич думал, что свадебный ритуал для него не более, чем обязанность, вынуждение, и уж не ждал, что кровь начнёт стыть в жилах…
Он повернулся к Владе, подхватил лёгкий плат, почувствовав, как ускоряется сердцебиение, а руки проняла дрожь. Переборов неприятное явление, задержал дыхание и быстро откинул полотно с лица невесты.
Бледное лицо с пушистыми веерами ресниц, пухлые губы и тонкий нос с узкими крылами. Владислава медленно подняла взор, в то время как на лице Мирослава сходила улыбка. Только теперь понял он, что ухмылялся. Солнечный свет, что падал прямо на мягкую щёку Влады, создавал глубокую тень от ресниц. Тень тонула в зелени бездонных глаз с чёрной, словно выкрашенной углём радужкой и узкими зрачками. Напомнили Мирославу лесные озёра эти очи. Поток животворящей силы хлынул на княжича, как будто его обдали колодезной водой, от чего всего его взбудоражило, вырывая из недр беспросветной хмари.
— Мирослав Святославович прими чару, — волхв уже окликал его не единожды, но княжич услышал его только с третьего раза.
Старец вручил чару в руки Мирослава, тот поднёс к губам и отпил, не отрывая взгляда от своей теперь уже жены. Вкусив сладкого мёда, княжич протянул чару Владиславе. Та приняла, поднесла к устам, отпила. Волхв, забрав чару с её рук, повернулся к гостям, выкрикнул:
— Слава богам!
— Слава!!! — отозвалась толпа.
Развернувшись, они прошли к ждавшим их боярыням и снохам, которые улыбаясь, держал огромный каравай. По пути к ним Мирослава и Владу с восторженными ликами осыпали зерном, маком, монетами, лепестками цветов, что сыпались за ворот и на голову, застревая в волосах. Отщипнул Мирослав добрую часть, однако Влада превзошла его, отломив чуть ли не половину. Боярыни засмеялись.
— Теперь видно, у кого плётка будет, — пошутили они, поднимая смех в толпе.
Их повели ко двору, под сень дуба, где распластались по периметру широкие столы, полнившиеся яствами. Пахло жареным мясом, хмельным мёдом, квашеной капустой и ещё много чем.
Место молодым выделили прямо под дубом. Мирослав и Влада опустились на широкую лавку, застеленную волчьими и медвежьими шкурами. Породнившиеся обоих княжеств родичи стали рассаживаться вдоль столов. Ели и пили справно, шумели, шутили, смеялись.
Влада смотрела в землю, по обычаю к еде не прикасаясь. Мирослав, держа её в поле своего внимания, тоже не прикасался к яствам и также сидел с опущенными глазами. Так было положено, сохраняя благословение до брачного ложа. Влада вздрогнула от торжественного клича.
— Горько молодым!!
— Горько!!! Горько!!! — закричали всеми дружно гости.
Владислава поднялась, нет, она почти подскочила на месте, словно всё это время сидела на ножах, и от взгляда Мирослава не ускользнуло, как сильно она сжала руки в кулаки. Княжич медленно поднялся, смерив пристальным взглядом пирующих. Выхватил хмурым взором Дарёна, раскрасневшегося, видно, от мёда, веселого и довольного. Матушку, улыбающуюся, но в глазах по-прежнему грусть и тревога, суровое лицо Святослава, надменную Грефину с побелевшими губами, и сестру её малую.
