Мирослав развернулся к Владе, осторожно сжал её плечи, склонился и коснулся губами огненной щеки. Помимо нездорового румянца, под своими ладонями он почувствовал, что вся она была напряжена, как тетива лука, и это не понравилось княжичу, совсем он отстранился. Но гости не затихли, посыпались недовольные вздохи и кличи. Особо буйны были бояре Батура и Верша, их Мирослав слышал больше всех остальных, видимо хотели устроить настоящее торжество. Другие же понимали, какое горе связало этих двоих. И внутри Мирослава стало вдруг темно, как ночью. Мерзко и гадко сделалось на душе, как будто его повязали враги и продали в рабство. И теперь он униженно стоял, будто на невольничьем торгу, и его пристально и с оценкой разглядывали.
К вечеру разомлевшие и захмелевшие гости стали вольно шутить, намекая молодым, что скоро те окажутся в уединении. Ярило уже давно скрылся за вежами, и дружина начала возжигать костры. Девицы затягивали песни, водили хороводы, плясали под звон струн гуслей и журчание свирелей. Насытившиеся мужи вылезали из-за столов, тоже затевали всякие состязания.
Влада сидела, не шевелясь, неживая, словно высеченная из камня.
Гости оживились, обращая внимание на жениха с невестой, одаривая недвусмысленными взглядами. А после, быстро спровадив молодых в княжеский стан, заперли ворота. Сами начали петь и гулять.
Доносилось из-за воротин. Но не успел Мирослав опомниться, как их тут же окружили девки и бабы, подставляя поднос с запечённой в яблоках курицей, заставляя отломить кусок. За этой суматохой Мирослав потерял из виду Владиславу.
— Что, потерял женишок невесту? — кто-то из девиц захохотал.
— Потерял! Потерял, — засмеялись бабы, подставляя грудь, заслоняя ход Мирославу.
— Или увели прямо из-под носа, из брачного ложа!!!
А потом девки, подняли такой шум, что у княжича кругом пошла голова. И на крик их стал слетаться чуть ли не весь детинец.
— Ищи, княжич. Беги, а то уплывёт твоя лебёдушка!
— А найдёшь, уже твоя будет, — говорили они, толкая его в хоромы, заперли на засов двери.
После гомона в тереме было так глухо, что Мирослав подумал, будто попал в Навь. К тому же в хороминах было темно. Мирослав перевёл дыхание.
«Дурной обычай!»
Он начал злиться. И где искать её? Ходить по всему терему, так он до утра проходит, не найдёт. Но тут его вдруг пронизало. Княжич, покинув тёмную горницу, решительно зашагал в сторону невестиного стана, в девичью опочивальню.
Толкнул дверь, что та едва с петель не слетела. Посередине стояла Владислава, недвижимая, спокойная и молчаливая. Белое платье её в темноте светилось, как луна, на лице вновь непроглядное полотно.
Мирослав приблизился, нависая над невестой, а внутри так и бушевали вихри самых различных чувств: негодования, злости и какое-то неуёмное, лихое возбуждение, которое вот-вот готово перерасти в ярость. Мирослав прерывисто выдохнул. Ему не нужно позволять себе гневаться. В её первую ночь он не должен быть груб с Владой…
Княжич глядел, не моргая, на свою жену, а затем поднял руку и легонько коснулся кончиками пальцев её запястья. Почувствовал, как дрожат жилки на её руках, но вдруг где-то далеко, в плотном тумане его бурлящего волнения отчаянно забилась тревога, силясь пробиться до его разума. Что-то было не так с Владой. Взгляд Мирослава скользнул по тонкому стану, падая на пшеничную прядь. Княжич одним рывком сорвал венец с головы невесты и застыл…
Белокурая русалка, которую он взял ещё ночью в бане, смотрела на него затуманенными золотисто-карими глазами.
Мирослав постоял в оцепенении некоторое время, а затем развернулся и быстрым шагом покинул опочивальню.
Выпорхнув из терема, Влада торопливо сбежала с порожков. Ретиво проскочила хозяйский двор, слыша только, как за воротами смеялась и веселилась княжеская знать земель вольных и несокрушимых твердынь. Гремели бубны, бились кубки, визжали девки и бабы. А небо над детинцем озаряли кострища золотистой дымкой, окропляя огненными искрами.
Быстро же день обратился в сумерки.
