С рассветом в детинце начались приготовления к грядущему торжеству. Ставили навесы и шатры. Украшали капище цветами да лентами, на котором, пройдёт обряд венчания. Горели крады[17] у подножия чуров, и дым поднимался к небу, заволакивая княжеский терем сизым занавесом.
Мирослав поправил обручья на руках, которые ещё с вечера наказала надеть матушка. Их носил его дед, а тому достались от прадеда. Выкованные из бронзы, покрытые плетёным узором, да знаками исчерченные, с непривычки мешались на руках. Снял бы, но ради матушки оставил, только лишь бы спокойна была она… Поторопившись, подхватил с сундука широкий кожаный ремень, стал застёгивать, щурясь на слепящее светило, которое виднелось из небольшого оконного проруба, быстро прицепил и ножны, как и подобает воину на собственном венчании. День обещал быть ведреным[18]. Осталось только пережить его поскорее и вернуться восвояси, и дай боги, всё наладится, срастится, и вернётся к нему прежняя сила, перестанет точить его проклятие, изводить душу, и тогда погоняет он татя вместе с Дарёном, отобьёт земли, за которые враги крепко ухватились зубами.
Мирослав вспомнил, как после бани, выйдя под небо, думал, что не уснёт этой ночью. После сватовства голова его гудела то ли от крепкого мёда, который и в самом деле, оказался на славу добрым, то ли из-за немочи, вытягивающей из него нити жизни. И чего Дарён нёс вчера чушь, про Грефину говорил… Да, не стала она его невестой, но может, оно и лучше… Пусть девка она видная, но уж больно своенравна, резка и высокомерна. В постели наверняка горяча, что угли, о такую будешь обжигаться, но в руки возьмёшь может раз, другой, а потом… Да и жить невмочь станет, от ожогов и живого места не останется.
Вчера в душную светлицу идти не захотелось. Так верно в бане бы и остался, не сомкнув глаз, и сидел бы до самой рассветной зари, распугивая своим мрачным видом нежить. Видно и явилась к нему с рек русалка. А ведь с самого отрочества пугали, предупреждали, что нельзя засиживаться в бане. Вот и пришла лихая. Хороша… Мирослав заново ощутил податливое тело, мягкое и горячее, словно тесто хлебное. А в голове так и стоял смех, да голос журчащий. Играючи она касалась его… А после, как только добрался в светлицу, и хворь, вытягивающая из Мирослава силы, ушла. Уснул княжич мгновенно, едва коснувшись подушки.
В дверь постучали.
«Никак Дарёна принесло спозаранку?»
Мирослав кивнул слуге, давая знак, чтобы тот отворил дверь, и, как только та скрипнула, княжич, не поворачиваясь, сказал:
— Пришёл насмехаться?
— Это кто же над тобой насмехается?
Мирослав обернулся на мягкий женский голос, встретившись с родными глазами Митрицы Светозаровны. Матушка смотрела неотрывно, и на дне зелёных, как трава, глаз её поселилась глубинная грусть, сразу и не увидеть, а в груди кольнуло мгновенно. И княжич не знал, куда себя деть от взгляда её.
— Ступай, найди Дарёна, скажи, что жду его, — велел Мирослав слуге, и тот, не поднимая глаз и головы на княгиню, попятился к выходу. Не поворачиваясь к ней спиной, вышел за порог.
Как только они остались одни, улыбка на лице матушки дрогнула печально, напряжённо. Она протянула руки.
— Ну, иди же ко мне. Дай тебя обнять.
И Мирослав подошёл, сжал хрупкие плечи. Митрица прислонилась щекой к его груди. Так постояв немного, она подняла голову и отстранилась, вглядываясь в сына беспокойно, бегло, видно о многом хотела сказать, да не решалась, не слетели с губ тревоги, которые в последнее время ночи напролёт не покидали матушку. И в эту луну наверняка не сомкнула она глаз своих… Мирослав это понял, потому как залегла морщина между бровей, а глаза впали и потемнели.
«Когда успела она иссохнуть так?»
И ответ пришёлся сам собой — тогда, когда получил он на душу своё проклятие чёрное. И начала поливать его бедами из чаши смертной Мара, кою призвала на него ведьма. Княжич даже и не замечал, как сильно чает за него мать.
«Нет, всё видел, просто не хотел признавать».
— Дай благословить тебя, чадушко, — попросила она.
Мирослав опустился перед ней на колено и склонил голову. Матушка освятила три раза его перуницей. Мирослав поднял подбородок тогда, когда на плечи легли невесомые матушкины ладони. Не раз он ещё преклонится перед ней в этот день.
— Боги Светлые, благословите. Живи в мире и согласии…
Мирослав поднялся с пола.
— Спасибо, — княжич взял её тёплые ладони в свои, поцеловал поочерёдно.
Матушка сжала его пальцы, не выпустила, любовно погладив обручья, улыбнулась задумчиво краешком губ.
— Ты никогда не говорила, что означают эти символы.
— А ты никогда не спрашивал.
Мирослав хмыкнул. Да и правда, не спрашивал, они просто были у него с самого отрочества и так и лежали до сегодняшнего дня, когда матушка вдруг о них заговорила.
— Я не знаю, — ответила Митрица. — Святослав получил их от своего отца, твоего деда, а тот от своего отца, твоего прадеда. А тот заповедовал передавать их наследникам как свято хранимую, почитаемую реликвию. Вот теперь они на твоих руках, защита и сила тебе и нашему роду.
