Впрочем, с Гошей-то у меня ничего и не было, если мой предназначенный не считает обжимания чем-то сверх криминальным. Но до Гоши у меня было два парня. Не то чтобы много, но... Это что же, я сама себе разрушила жизнь, не подождав пару лет?
Стоп! Какую жизнь? Мне осталось жить не больше суток. Да и как-то легко я принимаю его сказку… Но какой смысл Полкану врать? Чтобы соблазнить меня? Но я и так готова с ним переспать. Да что там переспать! Я готова сделать всё, что он попросит. Лишь бы только попросил! Счёл меня достойной. Нет, что-то странное творится в моей голове.
Полкан протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, спустился на шею, затем обвёл большим пальцем губы и печально произнёс:
— Тела твоего касались чужие руки, губ твоих касались чужие губы…
Мне вдруг стало отчаянно стыдно за всю свою жизнь, за все те глупости, что я творила, за то, как я позволяла другим обнимать себя, целовать, тащить в постель. Как я принимала чужие ласки? Почему думала, что влюблена, что мне нужны эти люди? Если бы я знала, что где-то существует мой Поль!
— Только сердца твоего не касался никто, — его рука спустилась к моей груди, глаза по-прежнему смотрели печально и строго. — Как же можно без пламени в сердце тела единить?
— Прости, — только и могла сказать я, а потом перехватил его руку и прижала к губам. — Прости меня. Я не знаю, что происходит, кто ты, кто такая эта ваша Мать... Но мне кажется, я умру прямо сейчас, если ты меня оттолкнёшь.
— Ты — моя предназначенная судьба, я не смогу оттолкнуть тебя, даже если ты на самом деле приехала сюда, чтобы убить моих братьев и сестёр и разрушить тело нашей Матери.
— Если эта Мать свела нас вместе, я могу только поблагодарить её, — тихо ответила я, не веря, что это происходит со мной, что Полкан смотрит на меня с улыбкой и нежно гладит моё лицо.
Кто первый потянулся за поцелуем? Я не заметила, но это было и неважно. Скорее всего, движение принадлежало нам обоим. Я вновь целовала эти губы, который сводили меня с ума и были моим наваждением. Наконец-то не во сне, а в реальности. Я пила его дыхание, меня обжигала его кожа под моими ладонями, его прикосновения ко мне заставляли сердце сладко замирать.
— Как во сне. Ты мне снился, — призналась я, когда его губы несмело спустились на мою шею.
Он отстранился и посмотрел на меня смущённо и виновато.
— Я не мог не приходить к тебе. Это было мукой — быть рядом и не касаться тебя, когда я так долго этого ждал. Я думал, что Мать простит, что я ворую твой жар и ласку, я думал, это никогда не будет принадлежать мне.
Его руки бережно касались моего тела, и я чувствовала себя фарфоровой куклой, которую боятся повредить.
— Значит, ты меня усыплял и залезал в мою палатку, чтобы меня просто потрогать? — почему-то я не злилась и не обижалась, хотя в его поступке было что-то маньяческое. Это, мягко говоря, ненормально: усыплять человека, чтобы его полапать. Но за последние сутки не случилось ничего нормального, так что не о чем и говорить.
— А Гошу тоже ты усыплял? — вспомнила я вдруг нетипичную вечернюю сонливость нашего радушного хозяина.
— Я не хотел видеть его с тобой, — насупившись, ответил Полкан, не выпуская меня из рук, а, наоборот, сокращая расстояние между нашими телами.
— Если бы ты разбудил меня и спросил… Или пришёл днём, чтобы познакомиться, всё было бы гораздо проще, — улыбнулась я, позволяя стягивать с меня майку.
Полкан, кажется, меня уже не слышал, он жадно трогал, целовал, гладил обнажавшееся тело. Помогал мне выпутывать его из одежды, нетерпеливо тянул вниз мои шорты. И я с каждой секундой всё глубже тонула в каком-то наваждении страсти. Я не могла ни думать, ни говорить, ни пытаться что-то понять, слишком много было чувств, мыслям просто не осталось места.
Я не чувствовала ни холода, ни твёрдого земляного пола. Только его руки, его губы, его жар. Он был сейчас со мной, и это было слишком щедро со стороны судьбы. Горячие и шершавые ладони скользили по шее и груди, длинные волосы щекотали живот. Он облизывал меня как кот, дорвавшийся до сметаны, словно рецепторами языка хотел лучше прочувствовать. Если бы я могла вывернуться из его хватки, то тоже бы облизала каждый сантиметр его тела, но мне оставалось только впиваться пальцами в его плечи, тянуться за прикосновениями и кусать губы, чтобы заглушить стоны.
Я не могу назвать свой сексуальный опыт таким уж скромным, но так откровенно меня не ласкал никто и никогда, он читал моё тело и, кажется, знал, где именно нужно коснуться, чтобы удовольствие прошивало меня особенно сильно. Я тоже хотела изучить каждый его изгиб, каждую клеточку, но он позволял мне только принимать ласку. Я готова была кричать и умолять, чтобы он перестал меня мучить и, наконец, взял. Присвоил… Другим, более грубым словом это действо, похожее на какой-то обряд полного единения, назвать было нельзя. Это был не секс, а нечто сакральное, недоступное никому, кроме нас двоих. Невозможное нигде и ни с кем больше.