– Я не знаю, – глядя на подругу блестящими от слёз глазами, перебила Габриэла. – Я не знаю, что тогда будет с нами. Когда это случится – тогда и посмотрим. Но ведь этого может и не быть! Эвинья, подумай, ведь все женщины рожают детей, зная, что могут умереть от родов! И выходят замуж, зная, что муж может бросить и её, и детей! Всё на свете может случиться с нами – и в любой момент! Это жизнь! Разве не так?
– Но ведь ты понимаешь…
– Эвинья! Я ведь не из тех, кому нравится причинять другим боль! Я никогда не играла в футбол чужой любовью! И вообще – ещё неизвестно, кто из нас первый кого бросит! В Интернете, знаешь ли, полно красоток, а у твоего брата Обалу – огромный опыт виртуального флирта! Возможно, это я буду сходить с ума от ревности! А вовсе даже не он!
Но тут уже Эва опрокинулась навзничь на кровать и расхохоталась. Пламя лампы забилось, и перепуганные мотыльки лёгкими тенями кинулись прочь, в темноту. Габриэла улыбалась. Из её зеленоватых глаз на Эву смотрела Йеманжа.
Гроза бушевала всю ночь, поднимая на море пенные волны, которые с тяжёлым грохотом обрушивались на берег: Йеманжа была в ярости. Лишь под утро огромные валы утихомирились и обессиленно улеглись в заливе Всех Святых. Тучи утянулись за холмы, и перепуганная луна робко выглянула из них, залив бледным светом пустой пляж, полосу песка и бредущую по нему женскую фигуру в длинном фиолетовом одеянии. Одежда была мокрой, прилипала к ногам, и Нана Буруку не глядя одёргивала её.
– Будь ты проклята, Йеманжа… Будь ты проклята… – с ненавистью цедила она, и смотреть в её искажённое бешенством лицо было страшно, казалось, даже луне. – Ты снова влезла… Вмешалась не в своё дело! И снова за твоей спиной прячется тот, кто не стоит никакой защиты! Эта шлюха Ошун… Она ведь уже почти отдала мне ребёнка! Почти отдала! А теперь… Чем мне расплатиться с Ийами Ошоронга? Не получив обещанное дитя, ведьма отправится его искать! И непременно найдёт, – об этом ты не подумала, Жанаина?! Без ребёнка Ийами Ошоронга не вернётся в царство эгунов, и никому, даже Йанса, не под силу будет загнать её туда! И за каким дьяволом ты овладела этой девчонкой-кариокой? От неё теперь никакого толку! Ийами Ошоронга и Обалуайе остались без оплаты – а всё из-за моей дуры-сестры!
Внезапно Нана Буруку остановилась. Длинная тень побежала от её ног к чуть ворчащим волнам. Луна била сверху холодным лучом, и в её свете лицо Нана, запрокинутое к небу, казалось жестокой, торжествующей маской.
– Но я не проиграла, Жанаина, нет! Так или иначе – я добилась того, чего хотела! Шанго нет в Бротасе! Целый квартал болен, люди бегут оттуда, как крысы! Ироко почти мёртв, – и если бы не этот проклятый нож Огуна!.. Впрочем, если Ийами Ошоронга не остановится – а она не остановится! – сегодня ночью Ироко умрёт. А уже после подумаем, каким способом погасить долги… – Нана Буруку повернулась к воде и хрипло, надменно выкрикнула, – Тебе не совладать со мной, Йеманжа! Никогда! Запомни это!
Океан молчал. Тихо шуршал песок. Лунный свет беспечно плясал на волнах, растворяясь в зыбкой чёрной глубине.
Обалу проснулся от скребущего звука за окном. Сразу же повернул голову к Рокки. Тот ничком лежал на кровати у стены и, казалось, спал. Но через мгновение с постели послышался сдавленный, хриплый стон. Обалу обречённо вздохнул – и потянулся за костылями, подумав о том, что дремал не больше часа.
За окном в сером лунном свете мелькнула чья-то тень. Обалу быстро обернулся – но никого не увидел. «Снова птицы?» – подумал он. Страх холодным коготком царапнул спину.
За неделю на маленькой ферме собралось почти три десятка цапель. Обалу не мог понять, откуда они берутся: никогда прежде этих птиц здесь не водилось. Поблизости не текло рек, озёра и болота лежали далеко, маленький ручей совсем зарос… Сначала цапель было всего две, но с каждым днём прилетали всё новые и новые. Птицы часами неподвижно стояли на плоской крыше дома. Иногда, раскрыв широкие белые крылья, величаво перелетали с места на место, расхаживали по двору, ловили ящериц, совсем, казалось, не боясь близости людей. Их жёлтые, круглые глаза жадно следили за тем, что происходит во дворе, и Обалу становилось не по себе от этих взглядов. Никогда прежде он не видел, чтобы птицы вели себя так. Он даже сомневался, птицы ли это вообще. Дон Осаин тоже поглядывал на цапель встревоженно, но почему-то не прогонял их. Рокки – безмолвствовал.
Обалу до сих пор не знал, кто такой их неожиданный гость: дон Осаин упорно молчал. Обалу не решался задавать вопросы, смертельно боясь того, что старик, в свою очередь, поинтересуется: почему Обалу, а вслед за ним и Шанго вдруг объявились на ферме? Впрочем, расспрашивать Шанго всё равно было бы бесполезно: в первый же день своего приезда он закрылся в одной из верхних комнат – и выходил оттуда только по нужде. Вся галерея пропахла кашасой, и Обалу понимал: брат пьян, страшно подавлен и ни с кем не хочет разговаривать.
