В каждом слове столько боли и разочарования, что грозный герцог Богарне больше не в силах это терпеть. Он, этот бесхребетный дурак, опускается на колени и целует ее руки, клянется верить ей одной и никому больше! И все ради их счастья, ради ее любви, ради теплого взгляда, которым она тут же одаривает его. Он поцелуями иссушает слезинки на ее щеках, он готов положить целый мир к ее ногам. Она же так доверчиво прижимается к его груди, вслушивается, считая удары сердца, шепчет ласковые слова и улыбается…так тонко и осторожно препарируя его душу, подчиняя и порабощая…лишая его слуха, зрения и обоняния, превращая в жалкого безобидного калеку, шута в глазах окружающих…
Я не замечаю, в какой момент в моей руке снова оказывается бокал вина, не ощущаю его вкуса. Тонкий хрусталь рассыпается в сжатой ладони и впивается в кожу, а мне всего лишь хочется снова почувствовать чужую боль и унижение — это успокаивает меня и позволяет жить дальше!
«Словно тебя никогда не существовало, Амалия! Ты больше не сможешь отравлять мой мир своим ядом, теперь это только моя прерогатива!»
Часть 2. Глава 12
Да что же не так с этими мужчинами? Или со мной? Я проклята? Обречена? Что за выбор они мне предлагают? Мир сошел с ума?
Я вне себя от гнева и разочарования, я по-настоящему в отчаянии! Еще совсем недавно я была огорчена поведением Крайнова, но твердо уверяла себя в том, что все к лучшему, что граф наконец-то показал свой истинный облик во всей красе! У меня и в мыслях не было ответить согласием на его непристойное предложение, и я была уверена, что, поговорив с герцогом, добьюсь понимания. Я полагала, что он поверит и поможет нам! А в результате чувствую себя жалкой овцой, загнанной в угол матерыми и оголодавшими волками!
Герцог, в котором я сразу же узнала того самого хмурого ревнивца Оливера, до безумия влюбленного в свою жену, показавшего мне истинную ценность танца и музыки, казался совершенно другим человеком. А где же тот незнакомец, что являлся мне во снах в виде туманного образа, вдохновляющего меня к борьбе день ото дня?
Нет, я решительно не могла ему противостоять: кажется, такого со мной еще никогда не случалось. И дело даже не в его необычной внешности, более подходящей русскому богатырю, суровому викингу, но уж точно не французскому дипломату. Нет, он подавлял меня одной силой своего взгляда, в его серо-голубых глазах было столько льда и стали, что я боялась дышать полной грудью, боялась пошевелиться.
Зачем я ему, что за игру он затеял? Неужели все в этой жизни сводится к одному и тому же — низменному стремлению удовлетворить свои потребности?
Голова снова кружилась, виски неприятно сдавливало, и я с трудом добрела до кушетки. Мне просто необходимо перевести дух и немного прийти в себя.
Выбор… никакого выбора у меня нет. Только герцог способен помочь Эрику! У меня нет связей, чтобы добиться желаемого своими силами, я не смогу одолеть отца в этой схватке без посторонней помощи! И не смогу посмотреть в глаза сестре, если не спасу австрийца!
Моя мигрень не отступает, и яркий свет сильно раздражает глаза, которые снова слезятся. Но ведь я вовсе не желаю рыдать на радость публике! Их голоса, противный смех, восторженные и фальшивые восклицания оглушают меня. В огромном, просторнейшем помещении мне вдруг невыносимо тесно и не хватает воздуха.
Я поднимаюсь на ноги и, поддавшись порыву, направляюсь к выходу. Желание сбежать и оставить графа и герцога ни с чем кажется крайне соблазнительным. Пожалуй, это сбило бы спесь с каждого!
Оказывается, пятый тур объявят следующим. Я замираю на полпути и замечаю обоих: Крайнов разговаривает с каким-то гусаром в правом конце залы, а герцог Богарне отстраненно выслушивает вдохновенные речи князя Сухорукова в левом.
Они смотрят через весь зал друг на друга и не замечают меня, между ними целая толпа смеющихся, кружащихся в танце пар и в то же время незримая стена отчуждения и лютой ненависти. Почему я оказалась между двух огней, превратилась в разменную монету или, может быть, желанный трофей?
Мне противно от этих мыслей. Отвернувшись, я ищу глазами выход. В этот момент лакей в очередной раз распахнул двери, пропуская новых гостей. Я не раздумываю и делаю первые уверенные шаги на пути к свободе, пытаюсь глубоко дышать и не останавливаться, не думать о том, что собираюсь трусливо сбежать, спасая свою гордость и честь, от которой и так мало что осталось.
Все вокруг начинает расплываться, жжение в глазах почти нестерпимое, я снова чувствую боль в ноге и стараюсь не хромать и не опускать плеч.
И все же, дойдя до двери, я первым делом дотягиваюсь пальцами до гладкого дерева, переношу вес с больной ноги на здоровую и отчаянно пытаюсь перетерпеть новый приступ головной боли, заставляю себя глубоко дышать и как можно медленнее выдыхать.
— Ваше благородие, вам плохо? — вежливо интересуется лакей, молодой юноша с почти детским голосом.
Я не отвечаю, вздрагиваю всем телом, когда вдруг объявляют вальс, тот самый, пятый тур вальса…
