Кэм действительно примчался на рассвете, когда Гайя еще спала, а Дарий заставил себя проснуться и в ожидании Кэмиллуса упражнялся с мечом, атакуя колонну, обрамляющую вход в дом, но не дотрагиваясь до нее, чтобы не повредить клинок и не разбудить стуком Гайю.
— Как она? Не стонала ночью? — спросил Кэм, соскакивая с коня.
— Нет. Странно, но она спала даже спокойнее, чем прошлые ночи.
— И что тут за сговор? — из-за двери, щурясь на поднимающееся из-за холмов солнце, появилась Гайя.
Мужчины замерли, любуясь на ее свежее после умывания личико с точеными чертами, небрежно откинутые назад густые кудри, изящно наброшенные складки длинного и широкого темно-зеленого паллия. Они оба не сразу нашлись, что ответить, и Гайя заметила эти перекрестья серых и васильковых взглядов. Она улыбнулась им обоим:
— Доброе утро! Дарий, а что это ты вскочил так рано? Кэм просил ведь, чтобы я тебя поберегла, а ты тут перед ним прямо скачешь, и из одежды один меч.
— Положим, сублигакулюм у меня присутствует, — возмутился со смехом Дарий. — Согласен, небольшой, правда.
Кэм взглянул на них обоих — он понял, что Гайя раскусила все его хитрости, и что ее вчерашняя выдержка основана не только на ее природном мужестве, но и на желании доказать ему, что не нуждается в жалости и сострадании.
— Гайя, ты же не разрешала ему разрушать твой дом?
— Он и не разрушает. Он себя хорошо контролирует. Хотя да, мы часто пользуемся не дверью, а молотом для входа в поганское гнездовье.
Они рассмеялись все трое, и Кэм увлек Гайю в помещение, старясь говорить как можно небрежнее, не показывая своих душевных мук в ожидании взгляда на ее тело.
— Раздевайся. Что ж, придется тебе снова и снова повторять передо мной эту неприятную для тебя процедуру.
— А для тебя? — с некоторым сарказмом спросила она, избавляясь от паллия, но Кэм уловил и настороженность в ее вопросе.
— А для меня это дивное зрелище. Ты сейчас похожа на древнюю статую, подернутую патиной, но не утратившую совершенства линий.
— Ого! — усмехнулась Гайя. — Ты и в статуях разбираешься?
— А то нет. Не забывай, меня все же воспитывала образованная мать, да и торговля редкостным оружием, украшениями и северными мехами тоже немного способствует изучению искусства.
Кэм извлек откуда-то из подсумков, закрепленных на поясе, небольшой сосуд, прикрытый сверху пергаментом, снял крышку и всмотрелся в содержимое:
— Пахнет неплохо. Поворачивайся спинкой, — и он зачерпнул кончиками пальцев мазь, которую невесомо стал наносить на покрытые коркой из крови и краски многочисленные проколы на ее лопатке и пояснице.
Гайя дышала глубоко и ровно — сама по себе мазь не щипала так, как краска вчера, но даже легкие прикосновения не только пальцев Кэма, но и складок мягкой ткани одежды. Ночь она проспала на правом боку, боясь пошевелиться — все наколки стянуло засохшими струпьями, а кожа вокруг них припухла.
— Теперь животик покажи, — голос Кэма звучал мягко и бесстрастно, как и движения его рук.
Гайя вспомнила, как не мог себя сдержать Дарий, втирая ей в спину очередное прописанное Ренитой снадобье, и нечаянно фыркнула.
— Ты еще способна смеяться? — поднял на нее изумленные глаза Кэм, снова стоящий на одном колене у ее ног.
Гайя смущенно глянула вниз, на свое черное бедро и его неотмывшиеся за ночь пальцы, скользящие возле лишенных волос складок, которые Дарий когда-то в Сирии назвал «укромными складочками» и даже попытался сам помыть, за что получил от нее ощутимый тычок в ухо, что не лишило его, впрочем, рвения и пыла, с которыми он смывал тогда с нее пыль и пот сражения.
Она удивилась про себя, натолкнувшись на странное совпадение — ее знакомые ребята смотрели на нее, не скрывая восхищения, даже в те мгновения, когда она была не в самом лучшем виде. Марс пожирал ее глазами и схватил на руки, прижав к груди, когда они вылезли из подземных ходов все целиком пропитанные зловонной черной грязью; Дарий польстился на нее, когда они отмывали друг друга после многодневного разведрейда; тот же Марс в той же пустыне был готов наброситься на нее буквально залепленную пылью и потом, да и в лудусе на турнике целовал пропотевшую до стекающих струй.
И вот сейчас Кэм уже не просто втирал мазь, но и откровенно ласкал другой рукой ее здоровый бок и бедро, якобы придерживая ее тело, а у самого глаза темнели и голос становился тихим и хрипловатым. А во дворце, когда она изображала юную племянницу Октавиана, блистала яркими платьями и затейливыми прическами тогда еще длинных волос, единственным мужчиной, который обратился к ней с похотливым интересом, был отвратительный жирный и лысый сенатор-предатель. Оно того и добивались по плану операции, и трясущиеся от страха перед найденным у нее оружием жирные щеки сенатора и мигом вспотевшая лысина в съехавшем на бок лавровом веночке искренне порадовали Гайю, но ведь были же рядом и лощеные офицеры, практически не знавшие легионной жизни и служившие Риму в имераторском штабе.
