…были конфликты между людьми в тени одного гигантского конфликта: когда, например, я работал один в Сьерра-Леоне, а мой шеф, живший за две тысячи миль от Фритауна, в Лагосе, не платил мне какое-то время жалованье или когда я с горечью наблюдал за тем, как начальника полиции во Фритауне, одолевшего двадцать лет тяжелейшей службы и черную лихорадку, сводит с ума наглый щенок из МИ-5…
…Мелодрамы же трагически не хватало — была, правда, одна отчаянная попытка уговорить моряков задержать, пока не поздно, португальский лайнер, прошедший территориальные воды, и арестовать швейцарца, заподозренного в шпионаже, но мне в этом славном деле досталась всего лишь роль курьера».
Вот еще одно подобное описание:
«После трех месяцев обучения в Лагосе я очутился во Фритауне, в офисе, где четыре месяца был сам себе и хозяином, и подчиненным (потом у меня появился секретарь). В Лагосе я целыми днями только то и делал, что зашифровывал и расшифровывал документы, а по вечерам отправлялся в полицейский участок к приятелю, где мы с ним в виде развлечения охотились на тараканов, записывая на стене очки: одно за каждого убитого и половина — за смытого в унитаз…
…Во Фритауне в шесть утра я вставал и завтракал… В семь я садился в маленький “моррис” и отправлялся… за телеграммами в полицейский участок, служивший мне “крышей”. Телеграммы были закодированы с помощью шифра, неизвестного полиции. Вернувшись домой, я расшифровывал телеграммы и отвечал на них со всей добросовестностью, на какую был способен, писал донесения и переписывал чужие, если их трудно было читать. К ланчу я успевал сделать все дела».
Грин много путешествовал по стране и по делу, и просто так. «Из-за этих поездок, — писал он, — у меня возникли денежные недоразумения, но не такие, как можно предположить. Дело в том, что по возвращении во Фритаун я получал некую сумму из расчета пять шиллингов в день, якобы составлявших разницу стоимости еды, купленной на рынке, и консервов… Однажды я получил суровую закодированную телеграмму из Лондона, где разъяснялось, что путешествующий чиновник моего ранга должен требовать три гинеи в день, полагающиеся на гостиницу. “Примите необходимые меры и доложите”. Я с готовностью подчинился. Открыв в кабинете сейф, я достал оттуда сорок фунтов, положил их в карман и послал закодированную телеграмму в Лондон: “Меры приняты”…
…У меня были очень напряженные отношения с моим начальником, хотя он находился в Лагосе, за две тысячи миль от Фритауна. Мы невзлюбили друг друга с первого взгляда. Он был профессионалом, а я любителем. Сарказм проникал в мои донесения и даже телеграммы. Сейчас мне жаль этого несчастного человека, которому в самом конце своей службы пришлось иметь дело с писателем. Позднее мне рассказали, что мешок с фритаунской почтой по нескольку дней лежал у него на столе нераспечатанным: он боялся заглянуть внутрь. Однажды он попытался приструнить меня, задержав мне жалованье, которое полагалось высылать раз в месяц. Но мне занял денег начальник полиции, и его «операция» провалилась. В конце концов мы перешли к открытой войне: у меня была назначена встреча на либерийской границе, а он телеграммой запретил мне уезжать из Фритауна, потому что туда должно было прибыть португальское судно. Все португальские суда, следовавшие из Анголы, полагалось обыскивать. Но меня это не касалось, такие дела находились в ведении начальника полиции, представлявшего МИ-5. После недолгой внутренней борьбы я подчинился… и подал в отставку. Отставка принята не была. Я отслужил еще полгода, но уже не подчиняясь Лагосу…
…После Фритауна (и безуспешной попытки создать агентурную сеть в вишистских колониях) мои шефы из разведки направили меня в отдел к Киму Филби, занимавшемуся контршпионажем на Пиренейском полуострове. Я отвечал у него за Португалию. Там офицеры абвера, которые еще не были перевербованы нашей разведкой, были заняты в основном составлением и пересылкой в Германию насквозь ложных донесений, основанных на информации несуществующих агентов. Это была прибыльная игра (ставка шифровщика, плюс расходы, плюс премии) и к тому же безопасная. Удача отвернулась от немецкого командования, и невозможно было не восхититься тем, как в атмосфере поражения меняются понятия о чести.
