На выставку его туркестанской серии явился будущий царь Александр III в сопровождении генерала Кауфмана. От полотна «Забытый», на котором изображен павший на поле боя русский солдат, он пришел в ярость. Тогда считалось, что не похоронить солдата — позор для главнокомандующего. Из-за этого теряли звания, награды. Если бы Верещагин назвал картину «На поле боя», реакция была бы другой. Но он назвал ее «Забытый». Александр III спросил у Кауфмана: «Это что, возможно?» И тот, спасая положение, ответил: «Это художественный вымысел». Верещагин уважал Кауфмана и потому промолчал, а вечером эту картину сжег — только так он мог выразить свой протест.
В то время мировая общественность обсуждала из литераторов Льва Толстого, а из живописцев — Василия Верещагина. Верещагину предлагали почетное американское гражданство и мечтали, что он станет родоначальником американской школы живописи. Со своей первой женой Верещагин предпринял восхождение в Гималаях. Они тогда поднялись очень высоко безо всякого снаряжения, сопровождающие отстали, и молодой паре пришлось устраивать холодную ночевку — оба чуть не погибли. Англичане, кстати, очень испугались, узнав об их путешествии. Они считали, что Верещагин, будучи разведчиком, зарисовывает военные тропы. В газетах писали, что он кистью прокладывает дорогу русских штыкам.
В быту Верещагин был человеком тяжелым — все в доме подстраивались под его расписание. В 5–6 часов утра художник уже был в мастерской. Заходить туда было запрещено, даже поднос с завтраком просовывали в приоткрытую дверь. Если тарелки звякали, он тут же выходил из себя.
В его биографии до сих пор много чистых страниц — большая часть дневников и зарисовок исчезли. Никому не был дан доступ к его архиву. Собственно, это и неудивительно, ведь архив Василия Васильевича принадлежит русскому военному ведомству.
Но вернемся на более-менее известные страницы его биографии. Весной 1863 года Василия Верещагина, отставного военного, неожиданно вызвали в военное министерство. Высокий начальник сразу приступил к делу, правда, предварил серьезный разговор легкой лестью. Он сказал, что Василию, начинающему художнику, прочат блестящее будущее. И будущее это он, скорее всего, проведет в мастерской. Высокий чин спросил, не желает ли молодой художник отправиться в путешествие — посмотреть мир и рисовать только то, что сам захочет. При этом все расходы министерство берет на себя. Условие было лишь одно: путешествовать по маршрутам, разработанным министерством. Рисуя, надо будет тщательно изучать все вокруг и обо всем сообщать военному ведомству. Начальник добавил также, что деятельность такого рода может быть очень опасна. Верещагину тогда исполнился только 21 год, и поэтому он думал недолго.
Вот так весной 1863 года Верещагин отправился на Кавказ. Он путешествует по Военно-Грузинской дороге, беседует с людьми, изучает нравы и обычаи народов, рисует то, что считает нужным рисовать. Довольно долго живет в Тифлисе, заводит знакомства с местными жителями, дарит подарки знакомым и расспрашивает их об отношении к новой власти. Все услышанное записывает в путевой дневник. Василию Васильевичу понравилась такая самостоятельная жизнь: путешествия, новые впечатления, риск, даже опасность и полная свобода выбора сюжетов для картин (военное ведомство тоже было довольно кавказским дебютом молодого дарования).
В 1867-м Верещагин оказывается в самом центре войны за присоединение Туркестана к России: он не только защищал Самаркандскую крепость, но и ходил в разведку, даже дрался врукопашную. После перебрался в Ташкент, много ходил по городу, восточным базарам, сиживал в чайхане, участвовал в рейдах по завоеванным территориям и никогда не расставался с путевым дневником. Вот запись, датированная 1868 годом: «В Самарканде люди жутко бедны и невежественны, об утверждении православия и русских обычаев речи идти не должно: ислам здесь навсегда».
За путешествие по Востоку Верещагина отблагодарили щедро: собственная мастерская в Париже, две персональные выставки картин в Петербурге. Несколько картин для галереи купил П. М. Третьяков, а вот государство не купило ни одной. Верещагина это так обидело, что он сжег несколько картин и отказался от звания профессора, которое Императорская Академия художеств присвоила ему в 1874 году под нажимом общественного мнения.
Столичные критики не пожалели яда, описывая изображенные им батальные сцены, особенно досталось картине «Апофеоз войны» — заключительной в туркестанской серии. На картинах Верещагина критикам и начальникам всех мастей не хватало поверженных басурманов. Тупых критиков, ничего не знающих о войне, Верещагин проклинал (они, к счастью, не догадывались о его другой, тайной жизни).
