Время – это только время на часах? Оно только такое, каким его придумали исчислять? Секунды, минуты, часы, недели. Года, столетия. До нашей эры, после нашей эры. А наша эра – она когда? Наша эра уже наступила? А в другой эре, после той, что сейчас, про нас и наши дни будут тоже писать с отметкой «до н. э.»?
Время – это циферблат, календарь, работа с 9 до 18, пятидневка, выходные, отпуск? Время – это передача по телевизору?
Не происходит ли всё на самом деле одномоментно, но просто очень медленно?
Узор на ковре выстроился в лабиринт бетонных плит на развалинах кирпичного завода из школьного детства Саратова. Вон та точка – это он сам.
А вон тот узор – это его друг детства Макс, который был друг, а потом оказался совсем не друг.
А в другой части ковра, где рисунок особенно красив и выстроен сложнее, видна Оля. А вокруг нее письма. А возле писем столпились подруги. А Саратов в другом месте, за пределами схемы, но возле нее. И он всё видит, как подруги всё видят. Может, надо было тогда разогнать их, устроить скандал, поругаться и всё, что наболело, накипело, выплеснуть?
Не было бы ни ссоры, ни превращения, и, может, даже не пошла бы эта девочка в аптеку, если представить, что жители городка и их судьбы – это тоже узор ковра.
О чем только не подумаешь перед лицом погибели.
Саратов прислушался к дыханию девочки. Она уснула. Или засыпает ровно сейчас.
Вещи по-прежнему молчали. Что, если попробовать еще раз?
Саратов закричал на кровать:
– Сделай что-нибудь! Что ты стоишь, ты же видишь, что происходит!
– Я ничего не могу сделать, – таков был ответ. – Я просто кровать.
– А я просто заколка, – взбесился Саратов, – чертова, на хуй, невидимка! И что теперь? Будем молча смотреть?
Кровать скрипнула в свое оправдание: похоже, большего она не может.
– Но ведь так нельзя, можно же что-нибудь придумать!
Из другой комнаты – что это, спальня, кухня, прихожая? – послышались шаги. Глухое позвякивание посуды. Значит, кухня. Значит, кто-то там есть.
Нужен шум, чтобы этот кто-то услышал и пришел.
– Ребята, – заколка обратилась ко всему вокруг, – я понимаю, у вас доля простая, задача по жизни нехитрая. Послужить, прийти в негодность. Поломаться, разбиться, порваться, потеряться. Перегореть, на помойку. Да, о вас иногда не заботятся. Просто пользуются. Может, в этом и есть ваше счастье – служить человеку и помалкивать. Я всё понимаю. Серьезно. Меня вообще найдут в этой руке и выкинут на фиг. Подумаешь, заколка. А вы. Ну вы можете ведь как-то… черт его знает, как вам еще объяснить! Просто пошумите, пожалуйста. Вы же можете, когда не надо, скрипеть, стучать, непонятные звуки издавать. Вот представьте, что сейчас очень надо. Кто на что способен. Я вас очень прошу.
– Я просто розетка, – сказала розетка, – в меня включен обогреватель. Если замкнет проводка, дела пойдут хуже. Давайте кто-нибудь другой.
– Я просто шкаф, – сказал шкаф, – максимум открою дверцу, но слышно не будет.
– Мы просто обои, – сказали обои, – мы можем отклеиться, только чуть-чуть.
– Мы просто книжки, – сказали книжки, – можем постараться подвинуться, но вряд ли поможем.
Перекличка разрослась, перескакивая от одной вещи к другой. И все говорили, объясняли, перебивали, виновато оправдывались.
А время шло, и ничто не могло его остановить.
– Я просто зеркало, – сказало зеркало. – Я жило в других домах, и меня столько раз занавешивали, что в принципе я давно хочу разбиться. Но меня опять хорошо прикрепили.
Комната притихла.
Саратов подумал: что, если этими разговорами можно приостановить, оттянуть смерть? Пока вещи говорят, можно ли вытянуть человека обратно, вытянуть за руку, за шкирку с того света?
Со стороны окна прорезался гладкий зеленый голос:
– Я цветок алоэ. – Горшок на подоконнике копил силы, чтобы высказаться, и его голос перекрыл остальные голоса. – Я не делаю людям плохоэ.
Древний цветок, подпираемый палочкой, откашлялся. Извиняясь за лирическое вступление и радуясь, что на него обратили внимание, алоэ обратилось к лампочке.
Они, лампочка и алоэ, живут в комнате давно, гораздо дольше многих вещей, и хорошо знают друг друга. Алоэ в курсе, что лампочка устала. Что работает из последних сил. Лампочка в курсе, что алоэ доживает свой век.
По плану алоэ, лампочке сейчас нужно собрать накопленное недовольство, сжать его в ниточке – и вспыхнуть, коротнуть, чтобы стеклянный купол разорвался, в патроне жахнуло, полетели бы во все стороны стеклышки, как тонкие скорлупки.
И тогда на кухне бы услышали. Услышали и пришли.
Лампочке не пришлось приносить себя в жертву: тот, кто был на кухне, уже шел сюда, в комнату, где на кровати с закрытыми глазами лежала девочка, подозрительно не переодетая из школьного в домашнее.
Чего это она?
В открытую дверь постучали. Стук-вопрос, можно ли войти. Постучали еще раз.
– Жужа, – спросил старческий женский голос, – а ты чего не раздетая, набутая лежишь?
Девочка не ответила.
Шаркающие шаги приблизились.
– Жужа?
Шаги повернулись к столу. Зашуршали пустые упаковки.
– А это что… Заболела, что ли…
Голос метнулся к кровати:
– Женя! Деточка!
