Невидимый Саратов полностью

Олечка! Я ходил на почтамт, звонил по межгороду – сказали, февраль скоро закончится. И наконец-то. Это же только в песне февраль, как господин, снимает белое пальто. На самом деле он сидит на кровати мутный, заспанный, с трудом натягивает носки и думает, как бы еще поспать.

Пальто у него нет. Есть пуховик, двое штанов, ботинки, свитер. Или что это, прости господи, кофта? Толстовка? Что-то домашнее, с растянутыми рукавами, застиранное.

А если и есть у февраля пальто, то оно, я думаю, валяется в прихожей и воняет тряпкой.

Однажды через пальто кто-то перешагнет, перепрыгнет, февраль услышит шаги, припомнит, что кто-то должен был прийти то ли 28-го числа, то ли 29-го.

У гостя крепкое рукопожатие. Он достанет бумагу для подписи, пройдет через комнату и откроет окно, чтобы проветрить.

Только потом, когда уже будет стоять со своими пожитками на лестничной площадке, февраль догадается, в чем дело.

На дно лестничного колодца упадет мокрое пальто. Дверь захлопнется.

И февраль наконец уйдет.

Очень хочется весны и помыть окна начисто, протирая газетой, как по старинке. Газета скрипит, стекло такое прозрачное, как будто его нет. Надышаться свежим воздухом, вымыть окна и смотреть через них на тебя.

Вот чего хочется.

Володя

На стене зашипел оживший селектор, диспетчер сообщил о вызове. В телефоне высветилось уведомление: Парковый переулок, дом 10, Шолох Евгения, девушка 15 лет, без сознания, подозрение на отравление медикаментами.

В ординаторскую заглянула Валя:

– Ольга Владимировна?

– Загружайся, иду.

Оля на ходу проверила чат с мужем – не появилось ли двойной галочки, что сообщение прочитано. Выходя во двор, отправила еще одно сообщение: «Мэр Саратова запрашивает срочную аудиенцию по первой линии. Ты балбес и всё неправильно понял».

В пустой спальне снова бзыкнул телефон.

До Паркового переулка оставалось 10–12 минут езды.

Валя-репликант сложила бледные ладони на «укладку» – чемоданчик с медикаментами. Постучала черными ногтями по крышке:

– Хотела насчет вчера спросить…

– Чемоданчик прям как сумочку Гуччи держишь, – улыбнулась Оля. – Нервничаешь?

– Да нет. Не особо.

– На отравления ездиуа уже?

– Так мы же с вами, – Валя запнулась, вспоминая общие вызовы, – ездили уже ведь.

– Ну и хорошо. Значит, всё знаешь.

Валя кивнула. Ждала продолжения. В хорошем настроении Ольга Владимировна рассказывала по дороге что-нибудь интересное про медицину.

– А знауа, что раньше на отравления специальные бригады ездили? Токсикоуогические.

– Да, нам Егор Юрьич рассказывал.

– Моуодец ваш Егор Юрьич. Он где сейчас, в Петербурге вроде? Про Питер, кстати, шуткуют, типа там обдоубанных поуно. А между прочим, Валя, первые токсикоуогические бригады были созданы именно в Ленинграде. Это если на постсоветском пространстве смотреть. Первый город быу. А потом знаешь какой?

– Москва, наверное, какой еще.

– Вот и не Москва. Фрунзе!

– Ольга Владимировна. – Скорая повернула, и солнечные лучи осветили лицо Вали, выглядела она помятой и невыспавшейся. – Мы вчера…

– Не будем про вчера, хорошо?

– Ладно. Я, если что, не про вашего мужа, я про корпоратив.

– Валя. Тем более. Давай будем думать сейчас о работе, договорились?

– Вы мне сами говорили, если думать о каждом вызове, пока едем, голова будет как у лошади.

Оля засмеялась:

– Выходи, уошадка, приехали.

У ворот стояло несколько человек. Скорее всего, соседи. Говорили вполголоса, разглядывали машину скорой, напуганные, растерянные, будто кого угодно из них могут вот-вот обвинить в случившемся.

Навстречу врачам выбежала пожилая женщина. Вид у нее был блеклый и смиренный. Невзрачная одежда, словно она собралась на воскресную службу. Сгорбленная фигурка, сухонькое лицо, рыжеватые пряди из-под серого беретика, держащегося на голове не так изящно, как положено беретикам, а натянутого до ушей: ну а что, это же, считай, шапка, а шапка должна греть.