– Именно. Еще им мазали мумии. Слышала когда-нибудь про мумии? В каком-то смысле само слово «мумия» переводится с персидского «асфальт». Я тебе еще столько расскажу, ого-го! Ты меня только подсади как-нибудь, и поедем.
Улиткины глазки любопытно тянулись навстречу, словно речь заколки-невидимки можно было рассмотреть в воздухе.
Обитательница кучки старых листьев узнала, что асфальт, помимо всего перечисленного, использовался в живописи, гравировке и даже имеет отношение к появлению первого фотоснимка. Таких историй у Небесной Мудрости не было.
Улитке хотелось слушать и слушать еще.
– Я тебе помогу, – согласилась она, – постарайся пока, чтобы тебя не растоптали. Дождемся дождя и что-нибудь придумаем. Дождемся дождя. Как странно звучит. Путь будет длинным, учти. Длинным и опасным. Но как-нибудь выберемся. Доберемся.
– Улитка-улитка, спасибо тебе за помощь.
– Расскажи пока еще что-нибудь. Или про эти твои камни, что ты еще знаешь интересного? А я тебя довезу.
Улитка копошилась в листьях.
Не терпелось скорее отправиться в путь и послушать новые истории. Она бормотала про асфальт и Небесную Мудрость, умолкала и опять повторяла слова, округляя удивленные глазки.
Саратов в это время рассуждал, как бы задействовать Заруцкого. Как сделать, чтобы друг его заметил. Обратил внимание на вещи вокруг себя, может быть, на вещи под ногами.
Земля дрогнула, по тротуару растянулась тень.
Это была девочка. С виду ровесница дочки, как будто бы даже знакомое лицо, знакомая одежда. Девочка посмотрела на заколку и наклонилась.
– Нет! Нет. Нет-нет-нет, – Саратов не мог пошевелиться и бился внутри железного тела из стороны в сторону. – Даже не вздумай! Не такие у меня планы, дорогая, не надо тебе на меня смотреть. Не надо, не надо. Не надо!
Видя, как к нему тянется большая ладошка с бисерным колечком на пальце, Саратов закричал, зовя на помощь улитку.
– Бегу, – ответил моллюск, – не двигайся! Я сейчас!
Девочка присела, вытянула руку вниз, большой и указательный пальцы прижались к Саратову, подняли его с тротуара. Девочка поднесла заколку к лицу, рассматривая находку.
– Улитка-улитка! Скорее!
– Я бегу! Бегу!
Улитка выползла из листьев наполовину.
Большая девочка не слышала ни голос заколки, ни голос моллюска. Она разглядывала невидимку.
Саратов заорал. Ни к чему поднимать с земли всякую дрянь! Брось сейчас же! Он заразный, грязный, туберкулезный, от него будет лишай, лучше бросить обратно. О нет, нет, нет, нет, ни в коем случае, я тебе не интересен, я тебе не нужен. Ну зачем тебе заколка, которая валялась на тротуаре. Брось обратно, где лежало.
Улитка почти целиком вылезла из листьев, но от нее до девочки было еще очень долго, очень далеко, нестерпимо далеко. Невозможно далеко, чтобы отвлечь внимание.
– Бисер, бисер, ты могуч, – взмолился Саратов, глядя на плетеное колечко на пальце, – ты красив, как солнца луч, брось меня на твердь земли, быть по-моему вели! Да блять, колечко, слышишь ты меня или нет? Кольцо-кольцо, хочешь, я тебя потом найду и куплю и буду хранить в самом красивом месте? Хочешь? Чего ты хочешь? Скажи хозяйке, чтобы она меня не забирала. Не надо этого делать. Мне тут надо полежать еще на тротуаре, понимаешь? Я вообще не я, я не заколка! Ты не знаешь, что может случиться, я могу быть опасен! Я опасная находка! Я вообще заколдованный!
– Прости, – ответило колечко, – я всего лишь колечко.
– Держись, – кричала улитка, – я сейчас!
А «чуть-чуть» было совсем не «чуть-чуть».
Трава взревела хором, пытаясь тоже докричаться до девочки.
Казалось, что даже Каменное Море на миг ожило, пытаясь помочь.
Но нет. Нет. Проехала машина, и снова стало тихо, и Каменное Море молчало. И не было вокруг никого и ничего, за что ухватиться, чем спастись.
Улитка ползла.
Саратов бился в пальцах, не в силах ничего сделать.
Великое Зеленое Братство склонило головы в травяных молитвах.
Пальцы сомкнулись, девочка спрятала находку в карман – заколка перекатилась в ладони и упала в глубокий мешок, на самое дно.
Голос улитки еще слышался, но с каждым гигантским шагом становился всё дальше и тише.
Славный день, чтобы сгинуть в безвестности.
Через брюхо мешка, в котором лежал Саратов, просвечивало солнце.
Внутри всё было похоже на узкую мягкую клетку с двумя стенами: одна теплая, наглухо черная, а другая – сплетенная из ворсистых веревок-ниток, и с этой стороны можно разглядеть что-то снаружи.
Лежа в сбившейся, свалявшейся пыли и крошках, Саратов вглядывался в полупрозрачную стенку кармана. По очертаниям зданий, видных через ткань, он угадывал дорогу. Девочка дошла до ближайшего перекрестка, и, судя по всему, шла она не к дому Саратова. И близко не туда.
Пройдя половину квартала, девочка свернула с тротуара налево. Остановилась. Протянула руку, открыла дверь. Прозвенели колокольчики-трубочки – такие вешают в магазинах, чтобы продавец слышал, когда кто-то заходит.
Сильно запахло лекарствами и больницей.
– Здрасьте. Будьте добры, пожалуйста, димедрол.
– Ой, привет, – ответил женский голос постарше. – Что там у бабули, аллергия опять?
