Оля приносит пледы и раздает детям. Вокруг много друзей, несколько семей. Оля говорит, что это мантии-невидимки. Дети над ней потешаются.
Саратов говорит Оле, что покажет ей ручей. Они уходят туда, где темно и холодно, останавливаются у поваленного дерева, от Оли пахнет вином и праздником, Саратов запускает ей руку в штаны, сзади, крепко сжимает холодную кожу в мурашках, целует в губы, Оля дразнится, цокает, прячет язык.
Под ногами хрустят ветки валежника.
За этим воспоминанием появилось другое, потом еще одно, и еще одно, и еще, и еще. И так они сменяли друг друга, как времена года, как левая и правая рука, как водители автобусов, как обои и краска в старых домах, слой за слоем, время за временем, память за памятью.
«Темнота темнот, и всё темнота», – подумал Саратов, усмехнулся своей патетичности и вскрикнул от испуга: он произнес это вслух, ощутив совершенно по-настоящему человеческий голос. Собственный живой голос и себя живого.
Вспыхнул резкий свет. Белый, ослепительный.
Саратов дернулся в сторону, вскинув руку, будто защищаясь от удара, и впервые за день – хотя ему показалось, что впервые за всю жизнь, – понял, что у него есть рука и она двигается.
И нога тоже есть. Даже две ноги. И руки тоже две. И холодный стол под спиной. Твердый неудобный стол. И яркий, очень яркий свет.
Следом завизжало испуганное:
– Блять, мамочки!
Голос был женский.
Ослепленный, Саратов не мог разглядеть, кто перед ним.
– Вы кто?
– А вы кто?
– Я вообще-то врач. Скорой помощи, так-то.
– О, – Саратов подскочил, – как хорошо. Это очень хорошо. Мне как раз помочь надо. Я, знаете, маленько с ума сошел.
– А вы как сюда попали?
– Сюда? – Саратов переспросил, ощупывая себя и понимая, что он в одних трусах. – Я, кажется, без одежды немного, извините.
– Как бы не кажется.
Саратов неуклюже слез со стола:
– А вы… У вас тут… Не нашлось бы, так сказать, чего-нибудь накинуть?
Он потер ладонями бока, умоляюще поджал пальцы на ногах, показывая, что ему зябко и стыдно стоять в таком виде.
– Мужчина, я полицию вызову.
– О, это вряд ли поможет.
– Я вас сейчас запру здесь. Стойте на месте.
Вместо того чтобы стоять на месте, Саратов шагнул к столу, наклонился, приложил палец к губам и прислушался к столешнице:
– Шшшшш, тихо! Слышите что-нибудь? А? Вроде тихо. Вот и я не слышу. Это хорошо.
От стола он метнулся к дивану, схватил плед и распахнул его, ловко укрывшись почти до коленей. Похожий на гигантского мотылька, уже не голый, но всё еще босой, прижался ухом к дивану:
– Эй, диван диваныч! Как слышно? Скажи что-нибудь? Молчишь, ага. А меня слышишь?
Саратов кинулся к шкафам и их содержимому:
– А вы меня слышите? А вы? А тут? А ну-ка вот здесь?
Бегая от мебели к мебели, от вещи к вещи, выдвигая ящики, поднося к ушам всё, что попадало в руки, босоногий мотылек увидел на подоконнике ручку, схватил ее и прошептал в колпачок:
– Не хотите ли познакомиться, мадам?
Саратов не дождался ответа, победоносно взмахнул ручкой, как шпагой, повернулся и увидел Валю-репликанта – похоже, она собиралась куда-то звонить, и выглядела вполне решительно.
– Валя, – сказал Саратов как можно ласковей и спокойнее, – а я тебя не разглядел сразу. Такой свет яркий был. Вжух прям! А ты меня – нет? Не узнала?
– А так-то должна была? – Валя присмотрелась, подошла ближе. – Ой.
Странным человеком под пледом был муж Ольги Владимировны. Правда, Валя не помнила, как его зовут. Репликант покраснела и отступила к двери:
– Извините, я, наверное, не вовремя зашла. Вы, наверное, как это сказать… Ну, в смысле… Короче, я пойду тогда. Если что, я Ольге Владимировне ничего не скажу, обещаю.
– Валя, Валя! Это вообще не то. И Ольге Владимировне я сам скажу. Или не скажу. Я, Валечка, сам еще не знаю. Она же здесь?
Узнав, что жена недавно уехала домой вместе с дочерью, Саратов растерялся, постоял в задумчивости и, не вдаваясь в подробности, попросил у репликанта три вещи: телефон, чтобы позвонить и тут же вернуть, фонарик и какую-нибудь обувь, может быть, что-то рабочее, сапоги какие-нибудь, если есть, – их он тоже непременно вернет.
Перепуганная Валя пошарилась в ящиках и осторожно, не подходя близко, протянула фонарик.
– Класс, прям побег из психушки. – Саратов щелкнул кнопкой, работает. – А на ноги что-нибудь найдется, а? Ты уж прости, Валюш, что я тут вот так это. М-м?
Не отрывая глаз от человека-мотылька, завернутого в плед, Валя отошла к коробкам, сложенным за дверью, и достала оттуда пару обуви – высокие галоши розового цвета с черной шерстяной обивкой.
– Большемерки, мы с «алика» заказывали, – пролепетала Валя и поставила галоши на пол. – Вам подойдут, ну, должны подойти. Розовые, правда.
Саратов сунул ногу в правую галошу: стопа легко скользнула внутрь, устроилась без препятствий, обнятая со всех сторон искусственным мехом. Левую он поднес к уху и сказал, глядя на Валю:
– Аууо! Будьте добры Саратова! Немедленно!
– Ужас, – ответила репликант, отводя глаза. – Вот телефон, вы просили.
Саратов принял помощь и с горечью ответил:
– Я сам себя пугаю, Валя. А как девочка? С ней всё в порядке?
– Какая девочка?
– Ну, с отравлением которая.
