– А вы откуда знаете?
– Так ведь где живем, забыла, что ли. Слухи моментально расходятся.
Валя кивнула и рассказала, что в целом с девочкой всё нормально.
– Какие же вы молодцы, Валя. – Саратов завернулся в плед и пошел к выходу. – Просто невероятные.
Валя выглянула вслед из ординаторской.
Человек-мотылек, обутый в розовые резиновые галоши, прошелся по коридору, остановился у дивана, посмотрел в окно, заставленное фикусами, и сказал кому-то по телефону, чтобы за ним через полчаса приехали на площадь, туда, где газоны с клумбами. И что он потом всё объяснит, и что дело срочное.
Оставив телефон на диванчике, человек-мотылек выпорхнул со станции скорой помощи в холодные сумерки, тихо и незаметно, будто всю жизнь учил этот трюк.
Моросил мелкий дождь – точки, рассеченные надвое и еще раз надвое.
Обогнув шлагбаум, Саратов включил фонарик и пошел по тротуару, осторожно, сначала высвечивая место перед собой, разглядывая и лишь потом ступая вперед. Он шагал медленно, не торопясь, и внимательно смотрел на асфальт, по которому скользило пятно света.
Он то и дело останавливался, будто что-то забыл, ощупывал себя и бормотал. Пройдя половину квартала, оглянулся: позади желтели окна больницы, и за одним из окон, как ему представлялось, была палата с той самой девочкой.
Вскоре Саратов продрог, будучи хоть и под пледом, но без штанов и верхней одежды. Настигший его озноб показался в том момент самым настоящим и неоспоримым подтверждением: он – человек, живой человек, тот же, что и был вчера, разве что немного не в себе, ошалелый да еще подмерзший.
Холод, впрочем, оказался не самой трудной трудностью. Мешали мысли, много-много мыслей и вопросов о пережитом дне – они вспыхивали и мерцали в голове, перебивали сами себя и звали, звали думать. Так дети, играющие в жмурки, хлопают в ладоши, подзывая того, у кого завязаны глаза: я здесь, я здесь, иди сюда, поймай!
– Когда, повсюду. Шумно, льет, – отчеканил дрожащий рот, – и сыпется, вода. Все говорят. Что дождь, идет. Но только, вот, куда.
Слева посигналила проезжающая машина.
– Шагают люди. По делам. И все, к кому, ни-будь. Спешат, бегут. То тут, то там. У каждого, свой, путь. Ха… М-да уж. А я городской сумасшедший, здравствуйте.
Саратов замер в дальнем свете, прикинул, как он выглядит со стороны – мужик в покрывале, с голыми ногами, посреди улицы, – и тут же накинул плед повыше, на голову, пряча лицо.
Машина проехала, Саратов выдохнул и пошел дальше. Водяная пыль то накидывалась на него сверху, отчего плед быстрее намокал, то уносилась в сторону, словно находя что-то более интересное, и возвращалась обратно.
– Кто на работу. Кто домой. Кто петь. Кто хоронить. А ты, осенний. Дождик мой. Какую. Тянешь нить.
Закутанный в покрывало, он шагал, глядел под ноги и иногда бросался на землю, светил поближе, поднимал, разглядывал, искал снова.
Так он добрался до площади и, увидев газон с травой, побежал к ней, резко остановился, посветил фонариком вниз, вокруг себя, потом шагнул вперед, шагнул еще и остановился у края газона. Встал на колени и наклонился вперед.
Тротуар врезался в кожу бугристыми камушками, холодными и мокрыми.
– Ребята, – сказал Саратов, опустив лицо в траву. – Это вот я. Человек-заколка-невидимка. Спасибо пришел сказать. Спасибо вам большое. Господи. Я, что обещал, всё помню, всё сделаю. Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо.
Саратов закрыл лицо руками и долго так стоял, на коленях, укрытый пледом, похожий на маленькую черную палатку.
Дождь наконец успокоился и убежал куда-то за городок, а Саратов всё так же полусидел, полулежал лицом в газон, рядом по траве расползался треугольник света от фонарика, и больше ничего не происходило, пока не послышался звук подъезжающей машины. Саратов осторожно, не поднимая голову, оглянулся. Ему показалось, что автомобиль опоясывает синяя полоса с белой надписью.
Колеса медленно прошелестели и остановились на другой стороне площади. Хлопнула дверца.
«Только не менты», – испугался Саратов и, стараясь слиться с темнотой, двигаясь как можно незаметнее, дотянулся до фонарика, выключил его и спрятал под себя. Так же плавно подвинулся вперед, поджал ноги и забрался под покрывало целиком.
Надеясь, что его не видно, задержал дыхание. Вспомнились фильмы про подводников и про ниндзя и еще зачем-то про техники спецназа.
Коварная память подкинула строчку из стихов: «Под лаской плюшевого пледа». Плед был совсем не плюшевым и вовсе не ласковым. Мокрый, тяжелый, он, казалось, не пропускал воздух, и тут снова вспомнились фильмы про подводников.
