Невозможная птица полностью

Каким-то образом за те годы, что это письмо путешествовало в сложенном виде в его бумажнике во внутреннем кармане, оно стало чем-то иным. Словно Майк никогда не читал его прежде. Чернила и голубая бумага сияли в его руках, словно слайд, поднесённый к свечке. Как он мог не заметить? Теперь это было для него очевидно.

Денни говорил о них. О нем и Джулии.

Он не был наивным.

Он подозревал. Он прощал её. Вещь, которую Майк никогда не смог бы сделать.

Видимо, в этот момент слезы прорвались наружу. Майк плакал долго.

Успокоившись, он почувствовал дыхание Хранительницы на своём плече.

– Время для знахарей, – сказала она.

– Выше, – сказала Хранительница, стоя внизу; её лицо, поднятое вверх, улыбалось ему сквозь сучья и зеленую кленовую листву.

Майк взобрался на следующую ветку высокого тёмного дерева; отсюда она выглядела как кукла, бродящая по своему разросшемуся саду, нюхая красные цветы столетника, осторожно переступая через многочисленные тела мёртвых птиц, подбирая их одно за другим и складывая в свою соломенную корзинку.

– Если я переломаю себе ноги, виновата будешь ты. Он услышал внизу её смешок.

Он не занимался этим уже бог знает сколько лет. И сейчас вспомнил радость и страх, когда забираешься на дерево: покалывающее знание тела о том, что лишь одно неверное движение отделяет тебя от падения. Он вспомнил, как Денни всегда стоял в безопасности на земле, глядя на него снизу, позволяя старшему брату встретить то, что его ждёт.

– Помни, Майкл, – позвала она. – Будь вежлив. Лишь позднее Майк понял, что это были последние слова, сказанные ему Хранительницей.

Он теперь находился выше крыш, и перед ним открывался великолепный вид. Тонкие облачка в голубом небе.

Зеленые крыши тихого соседнего дома, купающиеся в солнечном свете. Чёрная птичья стая поодаль, беспорядочно клубящаяся, приближаясь к нему. Он нашёл удобную развилку и оседлал её. И тут же ощутил то детское волнение, когда находишь идеальное укромное место – надёжное и отделённое от всего остального мира, плывущего где-то внизу. Листья шептали, ветви качались. У клёна был свой собственный ритм, он был подвластен более лёгким, более близким к поверхности течениям, чем глубины внизу. Насколько по-другому выглядел мир отсюда, сверху. Такой тихий и мирный. Словно ты летишь.

Должно быть, так чувствуют птицы.

И стоило ему об этом подумать, как они уже были здесь. Дерево окружил рой порхающих радужных струй, мерцающее облако конфетти, мелькающее сквозь листву. Такое можно увидеть только в диснеевском фильме – подобное богатство цвета и движения. Их невидимые крылышки создавали в воздухе тысячи маленьких вихрей, заставлявших трепетать листья и мягкими каскадами обрушивавшихся на его лицо.

– Я хочу домой, – сказал им Майк, как научила его Хранительница.

И он почувствовал контакт.

Их голоса, казалось, исходили из громкоговорителя, скрытого как раз там, где кончались ветви, – с десяток мальчишеских голосов, реверберирующих и кружащихся в водовороте. Несмотря на то что они говорили в унисон, звук разбивался на осколки и отдавался эхом, как звон колокола в пустой церкви.

– Домой? – ответил хор. – Разве здесь не лучше?

– Нет, – сказал он с тихим смешком.

– Но у тебя теперь есть все.

– Я не просил о том, чтобы иметь все. Мне нужна жизнь.

– Мы сделали все, что могли, чтобы максимально приблизиться к ней. Что мы упустили при перезаписи? Ваш голод? Вашу боль? Ваш короткий срок жизни, исполненный отчаяния и желаний?

Сквозь облако птиц прошла волна, и Майк почувствовал странную эмоцию, омывшую его. Чувство рассеянной снисходительности. Словно они были родителями, столкнувшимися с беспричинным припадком раздражения капризного ребёнка.

– Для многих людей именно это и является жизнью. Умирать от голода и не есть. Что вы теряете, теряя это?

Он покачал головой.

– Это непохоже на жизнь.

Глядя на сучья вокруг, Майк внезапно почувствовал себя в клетке.

– Это тюрьма. Или детский манеж. Или это зоопарк?

– Здесь нет решёток. Нет замков. Нам хочется, чтобы вы могли наслаждаться. Мы наслаждаемся вами.

Нет, подумал Майк. Вы нуждаетесь в нас.

Эта мысль поразила его. Он знал, что угадал. Люди были им зачем-то нужны. Но зачем? Ключ к разгадке должен был находиться в их эмоциях, которые вливались в него, как аромат. Он спросил себя: что он чувствовал, когда они говорили? И пришёл к довольно пугающему заключению. Он чувствовал голод.

Но что было пищей?

– Ты не понимаешь. Нам нравятся люди.

Боже милосердный, подумал он, а может, они католики?