Невозможная птица полностью

Он вспомнил дни Великого поста. Сосущее, свербящее чувство лишения себя на сорок дней самого желанного: шоколада – наиболее популярного из детских наркотиков. Он представил себе, что они живут, постоянно постясь – окружённые изысканными яствами, которые не разрешают себе отведать из-за какого-то врождённого кода, запрещающего им удовлетворить свой могучий аппетит. Никакого шоколада. Только эта долбаная рыба.

И тут Майк вспомнил то, что сказал ему Денни в компаунде. Сразу после того как он застрелил Клиндера. «Пристрелить рыбу в бочке».

Рыба, подумал Майк. Сосунок.

Сосунок, которого они поймали тем летом в ручье. Которого они положили в бочку для воды.

Дядюшка Луи поджарил его и подал им на ужин.

Он ничего не говорил до тех пор, пока они не кончили есть.

Как Майк не выразил никаких эмоций, сидя за обеденным столом. Рассматривая дядюшку Луи.

Как Майк держал голову Денни над унитазом, когда того рвало.

Как дядюшка Луи сказал: «Это же рыба, господи помилуй! Это не домашнее животное!»

Как Майк сказал: «Заткнись, дерьмоголовый».

Он покачал головой и подумал: домашние животные.

Им нравятся люди.

Умирать от голода и не есть.

Господи. Они едят людей.

– Мы никогда не позволили бы себе есть вас. Это было бы грубо.

Грубо? – подумал он. – Да, пожалуй, это было бы грубо.

– Действительно, мы наслаждаемся, читая вас. Особенно те места, которые касаются нас. Но мы никогда не стали бы поглощать вас.

Читая? Они сказали – читая? Почему это прозвучало как «поедая »?[71] И зачем подавлять это? Потому что если они съедят нас, подумал он, то нас уже не будет. Потому что они не могут одновременно съесть пирожок и сохранить его в целости.

Их молчание сказало ему, что он попал в точку.

– Дот была права. Мы – ваши Твинкис[72].

– Твинкис?

– Да, Твинкис. Которые настолько напичканы консервантами, что никогда не портятся.

– Сохранение – это не использование.

Их ограниченность раздражала его. Они были похожи на зрителей в цирке, требующих повторения одних и тех же старых испытанных смертельных номеров снова и снова. Фаны, привязанные к одним и тем же персонажам. Выпуск за выпуском. И никто не получает повреждений. Никто никогда не умирает. Даже Спок[73]. Кормящиеся возбуждающими зрелищами, смотреть на которые не стоит им ничего. Зрители, наслаждающиеся ежевечерним выступлением с безопасной трибуны. Они совсем как мы, подумал он. Мы все знаем, что должны умереть. И тем не менее все наши популярные мифы опровергают это. Жизнь после смерти. Воскресение из мёртвых. Перерождение. Мы на волосок от гибели. А действуем так, словно собираемся жить вечно. Все это – шоу. А мы – звезды. Смерть – это то, что происходит с другими. Между тем наш сон записывается на целлулоид. Или архивируется цифровым способом. Чтобы его можно было пересматривать, и наслаждаться снова, и снова, и снова. Повторные показы старых хитов. Мы сидим в тёмной комнате, и каждый кормится все той же ложью. А звезды живут. Звезды живут вечно. Ручные и бессмертные.

– Мы не хотим приручать вас.

– У вас нет права вмешиваться в нашу жизнь. Или в нашу смерть.

– Разве ваша жизнь настолько совершенна, что её нельзя исправить?

Что-то происходило.

– Например? – спросил он.

– Вы считаете, что когда человек падает и ушибается, это смешно.

Он почувствовал, что в этой фразе сквозит отвращение.

– Да.

– Почему?

Он задумался над этим. Самые смешные комедии домашней видеотеки. Клоун падает на свою задницу. Чаплин. Китон. Грубый фарс. Почему, когда кто-то спотыкается, это выглядит комично? Разумеется, не тогда, когда это происходит с тобой. Почему? Потому что они показывают только тех, кто выжил?

– Я не знаю, почему, – сказал он. – Просто всегда было так.

– В мире, где нет падений, ты лишаешься значительного количества смеха, но также и значительного количества боли.

И тут Майк осознал: это было абсурдно. Он сидел на дереве, ведя философскую дискуссию с толпой совершенно чуждых существ. Пришельцев, которые не верили в смерть – краеугольный камень его реальности. Чужеземцев, не имевших никакой общей схемы, соотносящейся с его культурой. Это было безнадёжно. Они никогда не смогут понять. У них не было общей точки. Это было похоже на его съёмки в Марокко. Он никогда не чувствовал себя настолько окружённым другими людьми и одновременно столь отделённым от них и одиноким.

Майк вздохнул, одолеваемый ощущением поражения и истощения.

Необходимо было чудо, чтобы перебросить мост через эту пропасть.