И вдруг ни с того ни с сего, когда он стоял на обочине двухполосной дороги летним днём во Флориде, в виртуальном мире, созданном колибри – произошло чудо.
Дэниел понял, кто он такой.
Он не пришёл к этому путём размышлений; это приземлилось ему на голову, словно упав с неба. Это был дар.
После того как у него было отнято все, оставалась только одна вещь. Он никому не был отцом, никому не был любовником и никому не был сыном. Но была одна вещь, в которой он был уверен. Под конец это было единственное, что он знал наверняка.
Он был братом.
Никто не мог отнять у него это.
Неважно, насколько он ненавидел Майка. Неважно, какую боль Майк причинил ему. Он был его семьёй. Это было все, что у него осталось.
Вот кем он был. Братом.
Пришельцам этого никогда не понять. Этой близости. Этой принадлежности.
Как они могут понять? Они – туристы из другого мира.
Дэниел чувствовал отдалённый сладкий запах, цитрусовый аромат, плывущий сквозь влажный тёплый воздух над дорогой. Держа в руке спящую птицу Дуайта, он долго и пристально вглядывался в её маленькое лицо. Он был поражён, увидев, что её закрытые глаза обрамлены густыми, почти как нарисованные, ресницами. Он и не предполагал, что у птиц они вообще бывают. По какой-то причине Дэниел вспомнил те странные съёмки Майка в Марокко – возможно, это была самая неземная из всех историй, какие его брат когда-либо ему рассказывал.
Майк прилетел из Касабланки в Марракеш вечером. На следующее утро, разведав обстановку, он вышел из своего отеля на рыночную площадь. Делла Фина. «Место Смерти». Она была названа так из-за того, что раньше на ней производились казни – император отрубал головы ежедневно, и потом они выставлялись на шестах вокруг площади. Теперь здесь располагался самый бредовый овощной рынок, на каком он когда-либо бывал. Сначала он почувствовал запах шафрана. Потом – дыма. Потом он услышал звуки цимбал и какофонию местных языков – французского, арабского, берберского – перебивающих друг друга и смешивающихся с туристскими – датским, испанским, итальянским, английским.
Акробаты в розовых шелках колесом ходили вокруг него. Заклинатель вытащил из своей матерчатой сумки трех миниатюрных змеек с ромбами на спинках, которые тут же гневно свернулись кольцом и затрещали погремушками на своих крохотных хвостах. Чёрная кобра выстреливала языком прямо в тёмное лицо своего хозяина в темно-бордовом плаще и чёрной тюбетейке; он держал змей в маленьком коулменовском холодильнике, чтобы замедлить их метаболизм – так они становились сонными и были менее склонны к нападению. Седобородый зубодёр, похожий на жирного гнома в белом купальном халате, сидел за карточным столиком, на котором были разложены вырванные им зубы – сотни зубов, некоторые из них ещё свежие, с ниточками окровавленных корней и кусочками кожи: здесь это служило дипломом. Женщины в чадрах, с густыми чёрными ресницами и смеющимися глазами, гуляли рука об руку – впрочем, и мужчины тоже. Тем не менее за все время съёмок Майк ни разу не видел проявлений физического влечения между взрослыми мужчиной и женщиной.
Все прикасались друг к другу: мужчины целовали друг друга в щеки, детей обнимали и наказывали, но ни разу он не видел мужчину, который бы ласкал, обнимал, держал за руку или целовал женщину. Странно. Нищие попадались через каждые тридцать ярдов; они сидели на земле, простирая свои грязные руки и делая жалобные гримасы туристам.
Умирать от голода и не есть.
И дым от ободранных козлиных голов, жарящихся на решётках, и острый запах зрелых фиников, каскадами ниспадающих на грозящие перевернуться прилавки. Пирамиды ядовито-зелёных лаймов и темно-оранжевых клементинов[74]. Орехи. И травы. И заткнутые пробкой маленькие бутылочки со снадобьями, способными наворожить вам долгую жизнь, руку возлюбленной, мужа, ребёнка, хорошую работу, дорогой велосипед. Предсказатели судьбы, обслуживавшие только женщин; очевидно, у мужчин будущего не было. Велосипеды, и мотоциклы, и маленькие жёлтые такси мелькали повсюду, плюясь серыми выхлопами, в хаотическом танце, где каждый уважал движения другого – как ни удивительно, никто из них ни разу не устроил аварию. Если бы такое было на Манхеттене, люди бы давно уже повылезали из своих машин и набросились друг на друга.
И муэдзин на верхушке минарета, выкликающий призыв к молитве: «Есть лишь один Бог, и Магомет – пророк его… » Клич, который Майк потом часто копировал и которому научил Шона. Груды шелка и кожи, дерева и серебра, рубленого и кованого, чеканного и полированного, превращённого в нужные вещи: ожерелья и браслеты, колокольчики, лампы и коробочки для драгоценностей. Трости, отделанные латунью, жадеитом и слоновой костью, с инкрустациями красного и жёлтого янтаря; некоторые из них были полыми, и в их сердцевине скрывался клинок. И владелец базарной лавки, выкрикивающий: «Заходи, заходи! Заходи, дорогой! Посмотреть можно бесплатно!»
