Невозможная птица полностью

Дэниел снял очки. Держа их в одной руке, потёр глаза указательным и большим пальцами. Это напомнило ему тот день, когда он впервые услышал слово fuck по радио, во время одной из избирательных кампаний на NPR[50]. Майк частенько дразнил его по этому поводу: такие кампании всегда были довольно сомнительным делом. Дэниел любил это вежливое весёлое попрошайничество, это лестное для самолюбия изначальное допущение, что он является одним из них – либеральным, великодушным, просвещённым. Он вспомнил, как какой-то хиппующий поэт, забыв о политическом этикете, сболтнул непристойное слово в эфире. Это поразило его – он внезапно осознал, что большая часть цензуры осуществляется привычным образом, сама по себе, неосознанно, как нечто изначально присущее каждому человеку. Словно кто-то нажимает специальную кнопку каждый раз, когда ты чувствуешь потребность выругаться. Ему было интересно, существуют ли и другие такие слова. Слова, которые знают все, но никто не может произнести.

– Вы правы, – с изумлением сказал он. – Я не могу сказать это слово.

Клиндер широко распростёр руки, словно раздвигая мехи невидимого аккордеона.

– Добро пожаловать в вечность. Отсюда все гораздо забавнее.

Всегда ли в мире было так пусто? – недоумевал Майк, пересекая двор следом за Дот.

Если что-то и подтверждало виртуальную природу данной реальности, то это была неземная тишина. Можно было посмотреть вдоль улицы и не увидеть ничего – ни машин, ни людей, ни домашних животных, ни птиц. Так мог выглядеть мир после взрыва нейтронной бомбы. Земля, очищенная ото всех шумов и суматохи.

Жизнь никогда не бывала такой обнажённой. Несомненно, это было доказательством.

Даже эта католическая школа, которая должна была бы кишеть детьми, была настолько опустевшей, что когда они вошли внутрь, их шаги отдавались эхом. Естественно было бы, бросив случайный взгляд, увидеть полупустую классную комнату, в которой идёт урок, или незадачливого «новенького», драящего полы. Но здесь все напоминало Майку вид некоторых съёмочных площадок, на которых он работал, после того как актёры и рабочая группа уже собрались и разъехались по домам. Фальшивые стены, слегка подкреплённые раствором. Сеть осветительных ламп над головой, погашенных и ждущих перестановки для следующего эпизода. У него было чувство, что если он посмотрит наверх, то увидит это: череп, проглядывающий из-под кожи.

И все же он до сих пор не мог заставить себя принять это. Нервная система?

Разве это возможно? Он мог чувствовать биение своего сердца, слышать своё дыхание, ощущать запах табака от чёрного костюма Дот, наблюдать её тело и то, как оно движется.

Она провела его через тёмный холл в раздевалку, залитую светом. Солнечные лучи водопадом струились сквозь зарешеченные окна. Запах сырых полотенец и нестираных тренировочных костюмов. Ряды и ряды серых шкафчиков – у которых, как ни странно, не было замков.

Как-то очень страшно все складывалось с тех пор, как он вернулся из джунглей. Он убил женщину, и она восстала из мёртвых. Он видел, как человек исчез у него на глазах. Он не мог этого отрицать. Но пришельцы? Мертвецы, продолжающие жить? Углеродные копии? Его брат, собирающийся его убить? В конце концов, он ведь был загипнотизирован. Может быть, гипноз не снят до сих пор. Может быть, поэтому и кофе с печеньем имели такой восхитительный вкус. Может быть, и с By ничего не случилось. Все это могло быть трюком. Нужно было нечто большее, чем магия, чтобы убедить его, что все это было правдой. Для этого нужно было чудо.

В одном из углов – мерцающий холмик: то, что было выброшено за ненадобностью – как праздничный реквизит, сваленный в кучу наутро после Марди Гра[51]. Груда спящих колибри. Она напоминала кучу опущенного в воду каменного угля с радугами, играющими на гранях, или наполненную жизнью и гниением амазонскую сельву: смятение красок. Она пахла шампунем.

– Это мы, – сказала Дот, положив руки на бедра. Здесь было, должно быть, несколько сотен птиц, сваленных друг на дружку.

– Потрясающие цвета, – сказал он.

– Иллюзия, – сказала она.

Он вопросительно посмотрел на неё.

– Их цвет. В действительности перья на шее и груди у них прозрачные. Маленькие воздушные пузырьки в оперении создают ощущение цвета благодаря рефракции. Как и все здесь – сплошное надувательство, – она улыбнулась этой своей улыбкой, говорящей «я доступна». – Я бывший зоолог. Не хочешь потрогать?

Он посмотрел на неё. Привлекательная женщина, которая однажды пыталась убить его.

Она показала рукой:

– Птичек.

А, ну да. Майк наклонился, чтобы рассмотреть груду птиц поближе. Он протянул руку и взял одну из них, с красным воротничком. На минуту он ощутил толчок – удар грома в миниатюре – биение сердца спящей птицы.

И он получил своё чудо.