— Вот, я же говорила… — прошептала Эмили. — Я предупреждала его! А он мне не поверил. Почему… Почему он доверяет не тем, кому следовало бы? Почему он верит этому Герману, которого видит во сне, а мне, реальному человеку, не верит?
— Герману? — вскинулась Юри. — Он во сне разговаривает с Германом? Вот как… — И она снова закрыла лицо рукой. — Значит, это правда…
— Что — правда?
— Что сознание старых Охотников продолжает жить в Кошмаре… — прошептала бывшая служительница Хора. — И это значит… Значит, я могла бы…
— О чём вы?
— Я хочу найти Эдгара, — решительно сказала Юри. — И, если удастся, то и… Ещё кое-кого. Я пойду с тобой в Кошмар.
«Как это странно — стремиться по своей воле оказаться в Кошмаре, когда именно это в последнее время больше всего страшило тебя наяву!»
Ферн бесцельно бродил по часовне, избегая только двух направлений: в сторону лестницы наверх и выхода на кладбище Идона. Ему всё ещё мерещилась цепочка пятен крови на полу, уводящая от кресла Арианны…
Ему не было нужды искать Амигдалу. Он точно знал, где его можно найти.
Ферн поймал себя на том, что уже просто-напросто тянет время, в сотый раз перепроверяя содержимое подсумка, мысленно обругал себя ничтожным трусом и решительно зашагал к выходу.
— Да пребудет с тобой благословение Идона! — догнал его скрипучий голос Агаты. Ферн поморщился: по правде говоря, он бы предпочёл, чтобы его путешествие осталось не замеченным никем из Великих, за исключением того, к кому он вынужден был сейчас обратиться.
Впрочем, упрашивать Амигдалу не пришлось: едва Ферн подошёл к ограждению небольшой площади перед входом в часовню, как в мозг словно впился, как хоботок мозгососа, отвратительный звон. В глазах всё поплыло, голова закружилась, и Охотник почувствовал, что ярнамская брусчатка уходит из-под ног.
Что-то обхватило его поперёк туловища и рывком подняло в воздух. Ферн попытался приоткрыть глаза, которые рефлекторно зажмурил, когда пространство вокруг смазалось и поплыло цветными полосами, но тошнотворная пляска разноцветных пятен только усилилась, и рассмотреть всё равно ничего не удалось. Ферн закрыл глаза и приготовился к болезненному падению на брусчатку — он успел разглядеть, что нечто подняло его почти до крыши часовни Идона.
Однако падения или удара не последовало. Голову затопила, как расплавленный металл, жгучая боль. Виски сдавило, и где-то в самой черепной коробке нечеловеческий голос на незнакомом, но отчего-то понятном языке грозно и печально проговорил:
Ферн вскрикнул от неожиданности и резкой боли… А в следующее мгновение и боль, и давление на ребра, и чувство подвешенности в воздухе исчезли, и Охотник обнаружил себя стоящим возле тускло горящей лампы в часовне Идона.
— Как это понимать?.. — растерянно спросил он вслух, озираясь. И не сразу сообразил, что знакомая часовня выглядит как-то странно.
Во-первых, тут не было Агаты. А ведь смотритель часовни передвигался с таким трудом, что за столь короткое время вряд ли мог уползти и скрыться из виду, к тому же не оставив следов на пыльном полу. Кстати, пыли вокруг было намного больше, чем когда Охотник несколькими минутами ранее покидал часовню. И остальное… Всё здесь выглядело знакомым, но… каким-то неправильным. Одного входа с улицы не было вовсе — вместо него в стене темнела глухая ниша. Проход к лифту, ведущему в Верхний Соборный округ, был закрыт, а Ферн точно помнил, что эта низкая двустворчатая дверь постоянно оставалась распахнутой. Всё было не так…
Охотник бросился к единственному оставшемуся выходу и… Резко остановился на пороге, будто открывшаяся взгляду картина наотмашь ударила его по лицу.
Это был Ярнам, несомненно, — но Ярнам искажённый, как в кошмаре. По лестницам и переулкам, казалось, когда-то стекали потоки лавы, застывшей уродливыми наплывами серого базальта. Здания будто бы качались, как пьяные, пока не вросли в эти базальтовые монолиты и не застыли наклонёнными под разными углами. И на всё это с болезненно-жёлтого неба, заляпанного рваными облаками, будто грязной мокрой корпией, взирало жуткое больное светило, не похожее ни на солнце, ни на луну, — тускло-жёлтый круг, будто бы подёрнутый по краям серой плесенью.
Ферн застыл на месте, глубоко дыша, чтобы успокоиться и унять сердцебиение — и тут же отметил, что воздух здесь пахнет совсем по-другому: не было знакомого дыма печных и заводских труб, не пахло горящей смолой факелов и уличных фонарей. Воздух был… Мёртвым. Он вообще не имел запаха. Как во сне, мелькнула мысль. Ферну никогда не снилось, что он чувствует запахи — кроме разве что сна о мастерской Германа и окружающем её саде с белыми цветами.
