Пятидесяти пяти лтъ, невысокій и нескладный, съ простодушнымъ и даже немного бабьимъ лицомъ, Лангилль никоимъ образомъ не осуществлялъ въ физическомъ отношеніи законченный типъ романтическаго или крайне модернистскаго художника. Его ротъ, оттняемый слегка усами и не лишенный тонкости, и его буйная чаща волосъ придавали ему оригинальный видъ. Но онъ не стремился изображать живописную фигуру; его талантъ, которому нсколько вредила передъ большой публикой слишкомъ искренняя скромность, могъ быть такъ же мало подозрваемъ въ комедіанств, какъ и его наружность.
Можетъ быть Лангилль былъ обязанъ своему неизмнному прекрасному настроенію духа, не отравляемому чванствомъ, большимъ числомъ своихъ друзей. Очень общительный, онъ любилъ общество въ обширномъ значеніи слова; однако, предпочиталъ маленькія интимныя сборища, завтраки въ тсномъ кружк, болтовню вокругъ самовара, разговоры, не слишкомъ банальные, но и не слишкомъ тонкіе, не слишкомъ церемонные, но и не слишкомъ вольные — немноголюдныхъ собраній; — изящную и утонченную роскошь домашняго очага, гд чувствовалось бы искусное и скромное вліяніе женщины. Лангилль предпочиталъ общество женщинъ, молодыхъ или старыхъ, но изящныхъ, умныхъ и тонко воспитанныхъ, всякому другому. „Великій говорунъ передъ Господомъ“, если не великій умъ, Лангилль любилъ, кокетливо настроенный своей слушательницей, все равно 20 или 60 лтъ, расположившись съ удобствомъ въ кресл, — разсуждать, разсказывать анекдоты, прибгая охотно къ пословицамъ, поговоркамъ и т. п., съ робкой заботливостью отдлывая фразы и владя своей особенной манерой выискивать самое простое слово.
Ахъ! какъ онъ ими любовался, въ качеств безкорыстнаго диллетанта, этими прелестными друзьями, этими любезными собесдницами! И инстинктивно, чтобы лучше высказать имъ свое удивленіе, прибгалъ къ устарлымъ выраженіямъ, боле старымъ, чмъ онъ самъ, и которыя, вызывая ихъ смхъ, все таки имъ льстили, такъ какъ эти выраженія не были заимствованы изъ языка обитателей квартала Бютъ Шомонъ.
Сюзанна показалась Лангиллю восхитительной. При вид ея онъ вспомнилъ слова Беатриче у Шекспира: „Когда я родилась, звзда танцовала на неб“ [31]. Эту пляску звзды, ему казалось, онъ видлъ въ свтлыхъ очахъ молодой двушки, слышалъ ея ритмъ въ ея голос.
— Въ ней есть, — говорилъ онъ Колетт, — что-то отъ птички, отъ цвтка, отъ прозрачнаго ручейка, да разв я знаю еще что? Она молода, весела, чиста, нтъ, она нчто большее — она сама чистота, веселее, молодость! Присутствие этой „миссъ Весны“ освжаетъ меня и длаетъ мой духъ свтле.
И онъ просилъ позволенія преподнести своему другу Тремору портретъ этой „миссъ Весны“.
— О! какой у васъ брюзгливый видъ! — замтила молодая двушка, проходя мимо Мишеля, по-прежнему занятаго перелистываніемъ иллюстрированныхъ журналовъ, разбросанныхъ на стол.
Она вошла въ курительную, налила себ кофе и появилась вновь на порог стеклянной двери съ флакономъ въ рук.
— Я вамъ преподнесу своей блой рукой немного шартрезу, г-нъ, мой живописецъ. Вы его заслужили, не правда ли? — сказала она, съ своей забавной манерой говорить, мило приподнимая углы губъ.
— Если сударыня удостоите меня этой милости, — отвтилъ Лангилль, поставивъ свою пустую чашку.
Мишель въ свою очередь прошелъ въ курительную.
— Идите выкурить сигару, Лангилль! — закричалъ онъ.
— Мой милый другъ, вы меня соблазняете, но сигары мн вредны.
— Тогда папироску?
— Нтъ, благодарю, я боле не курю… и затмъ, этимъ локонамъ не хватаетъ легкости и… я не желаю во время позированія, — сказалъ художникъ, упрямо принимаясь опять за свою акварель.
— Но у васъ еще достаточно времени!
— Послушай, Мишель, оставь ты этого бднаго Лангилля въ поко! — сказалъ смющійся голосъ Колетты, пересиливая глухой шумъ разговора Роберта и Бетюна, въ которомъ она только что принимала участіе. Я желаю, чтобы онъ поступалъ по своему усмотрнію, бродилъ или работалъ, курилъ или нтъ въ зависимости отъ собственнаго настроенія. Въ Кастельфлор онъ у себя! Не такъ ли, дорогой маэстро?
— Благодарю васъ, сударыня, благодарю!
Уже онъ вновь взялся за кисти. Теперь онъ обращался къ Сюзанн, между тмъ какъ Треморъ, не настаивая больше, услся въ курительной, не очень далеко отъ двери.
— Добрый Мишель! Какой любезный и предупредительный къ своему старому другу! Посидите еще одинъ моментъ, молю васъ, барышня… Я еще вчера сказалъ Ланкри, говоря о немъ и о васъ: „какая прелестная пара! и какъ пріятно въ нашъ вкъ прозы и презрннаго расчета встртить нжно согласныхъ жениха и невсту, жениха и невсту, любящихъ другъ друга!…“ Немного боле въ профиль, прошу васъ.
— Могу я посмотрть?… Ахъ! какъ это красиво… гораздо красиве меня, г-нъ Лангилль!
— О! милая барышня, какая ересь!
— Увряю васъ… ну, я опять благоразумна.
— Благодарю. Хорошо! Лучъ солнца въ вашихъ волосахъ! Немного налво, такъ!… Вы совершаете большія прогулки съ Мишелемъ?
— Верхомъ, да, очень часто.
— Это восхитительно. Въ Ривайер есть прелестные уголки, тропинки, проски, полные поэзіи! И Мишель такъ прекрасно понимаетъ простую природу этой мстности.
— Разв Мишель очень любитъ простую природу?
