„Прізжайте, прошу васъ, подарите мн одинъ моментъ вашей жизни. О! я знаю, что прошлое, бдное прошлое, пробудившееся на одно мгновеніе наканун вашего отъзда на томъ берегу Трувилля, куда привелъ меня случай, теперь вполн умерло между нами; но кое-что однако насъ еще соединяетъ, по странному противорчію; это то, что ни я, ни вы, мы не счастливы, мы не можемъ ими быть… Вы, вы собираетесь отъ безнадежности жениться на вполн вамъ безразличной молодой двушк, на ничтожномъ ребенк, который васъ плохо пойметъ и котораго вы никогда не полюбите; я… я разбила свою жизнь и несу тяжесть своей вины. Она тяжела!
„До скораго свиданія, мой дорогой Мишель, до скораго свиданія, не правда ли?
Графиня Вронская“.
PS. — Не зная вашего личнаго адреса ни въ Париж, ни въ Ривайер, я посылаю мое письмо въ Кастельфлоръ“.
Сюзанна дважды прерывала свое чтеніе, задыхаясь, съ выступившимъ на лбу холоднымъ потомъ. Когда она кончила, она положила письмо подл себя; страстный гнвъ заставлялъ дрожать ея руки. Ахъ! эта женщина! Сюзанна всегда ея боялась. Всегда! Итакъ Мишель видлся опять съ графиней Вронской. Онъ съ ней видлся, будучи уже женихомъ. Онъ ее еще любилъ, разъ одно присутствіе этого созданія „будило прошлое“,разъ онъ заботливо промолчалъ объ этой встрч передъ Колеттой, разъ любимая имъ нкогда женщина осмливалась обращаться къ нему, какъ къ другу, единственному другу!…
Въ лихорадочномъ мозгу молодой двушки мысли обгоняли другъ друга, сталкивались, переходя временами въ слова, фразы, „О! злой, жестокій! Онъ сказалъ, что онъ меня не любитъ, что никогда меня не полюбитъ, что я не сумю его понять!… И это еще раньше, чмъ онъ меня зналъ! Боже мой! какъ злы мужчины… и глупы! Можетъ быть эта Фаустина не красиве и не умне меня. А у нея хватаетъ дерзости писать такимъ образомъ: „Мой другъ, мой дорогой Мишель!“ — какъ будто онъ принадлежитъ ей, какъ будто она иметъ право говорить „мой“! Какъ же я была безумна, думая, что Мишель меня любитъ. Я этому врила… Да, я почти этому врила. Я даже сама начинала его любить, коварнаго, собиралась дать ему замтить, что я его, можетъ быть, люблю; но я его не люблю. Ахъ, нтъ! конечно, я его не люблю. Я его ненавижу. Если онъ думаетъ, что я настолько унижусь, чтобы ревновать его къ графин, онъ ошибается… Но все равно, о! все равно!…“
Въ своемъ гнв бдное дитя не стремилось критически разобрать письмо, оторвавшее ее отъ ея еще неустойчиваго счастья, отдлить истину отъ возможныхъ преувеличеній, но въ особенности установить точную долю вины Мишеля. Она знала, что Мишель вновь видлъ графиню Вронскую, таинственнаго вліянія которой — какъ опасности во тьм, — она инстинктивно опасалась, что онъ говорилъ этой женщин о своей бдной маленькой невст, что онъ говорилъ о ней съ презрніемъ; о!., это было ужасне всего! Сюзанна не могла примириться съ этимъ пренебреженіемъ, высказаннымъ, довреннымъ посторонней личности. Насколько графиня Вронская должна была чувствовать себя увренной въ памяти Мишеля, чтобы призывать къ себ и въ такомъ тон того, которому она нкогда измнила, котараго она покинула, презрнная!… Никогда бы она не рискнула на униженіе получить отказъ. Мишель отправится въ Барбизонъ, еще разъ увидитъ чародйку и тогда… Тогда онъ забудетъ когда-то перенесенную боль и забудетъ бдную маленькую Занну.
Тяжелое рыданіе приподняло грудь миссъ Севернъ, но вскор безумный гнвъ осушилъ ея слезы, такъ какъ она услышала шаги, только что ожидавшіеся ею съ радостью. Она не хотла, чтобы палачъ видлъ слезы своей жертвы.
Палачъ совершенно не думалъ о графин Вронской, о которой онъ къ тому же ничего не зналъ и которой онъ не подавалъ ни малйшаго признака жизни со времени встрчи въ Трувилл; онъ увренно, какъ счастливый человкъ, открывалъ дверь. Онъ вошелъ съ глазами, свтившимися мягкимъ сіяніемъ.
— Наконецъ, вотъ и я! — сказалъ онъ. — Г-нъ Понмори увезъ Жака и м-ль Шазе въ своемъ автомобил, я…
Но пораженный искаженнымъ лицомъ Сюзанны, онъ схватилъ ея руки:
— Моя Сюзи, что съ вами? — спросилъ онъ.
Она рзко высвободилась.
— Послушайте, Мишель, — сказала она, — письмо для васъ. Антуанетта мн его дала, и я нечаянно его открыла. Возьмите вашу собственность.
Узнавъ почеркъ Фаустины, Мишель понялъ наполовину. Его первымъ движеніемъ было поклясться Сюзанн, что онъ обожаетъ ее, единственно ее, невсту, и что никакой связи не существовало боле между этой женщиной и имъ, — но рдко уступаютъ первому побуждению… въ особенности, если оно хорошее.
Былъ ли онъ правъ, высказавъ свою обиду? но Мишель былъ оскорбленъ тономъ Сюзанны.
— Потрудитесь мн объяснить, — сказалъ онъ, — какъ случилось, что вы распечатали письмо, адресованное мн?
— Я вамъ сказала, что мн передали это письмо и я его по ошибк распечатала и… прочла его, потому что… потому что первыя слова возбудили во мн желаніе прочесть остальное. Вотъ!… Но будьте спокойны, я не повторю подобнаго опыта.
— Вы прекрасно сдлаете.
