Невыносимый (ЛП) полностью

Избитая, свисающая с Андреевского креста, Диана полностью измотана. Слезы давно высохли. Все, что остается — это звуки рыданий, во время которых ничего не вытекает из ее глаз. Я протягиваю руки и расстегиваю наручники, которые удерживают девушку в вертикальном положении. Ее рука мгновенно оказывается на свободе, и я осторожно подхватываю падающее тело, стараясь не причинить еще больше боли, прикасаясь к отметинам. Я знаю, когда мне нужно остановиться и когда она не в состоянии выдержать больше, чем я могу ей дать. Может, я и не сломал ее, но я чертовски близок к этому.

— Господин, — Диана пытается прижать ладонь к моей обнаженной груди, пока я освобождаю ее вторую руку. Тело рабыни приземляется в мои объятия, я поднимаю ее на руки и несу вверх по лестнице, ведущей из подвала в сторону своей комнаты. Я мог бы оставить девушку внизу, но она закончила с подвалом. Мне известно, как выглядит подчинение, и она добровольно подчинилась мне в тот момент, когда я закончил свою речь. Больше никакого сопротивления. Больше никаких выкрутасов. Мы закончили. Остальное будет легко.

Меня охватывает грусть, когда она всхлипывает на моей груди. Мне придется ее отпустить. Осознание того, что наше время почти закончилось, почти разрывает меня на куски. Она уйдет из–под моей крыши и заживет своей собственной жизнью. Диана будет двигаться дальше.

Я не могу отрицать, что это сделает меня счастливым — видеть, как она идет по жизни, но чего это будет стоить мне? Бл*дь. Я не хочу об этом думать. Не хочу признаваться самому себе в том, что уже и так знаю.

— Ш–ш–ш, рабыня. Я позабочусь о тебе, — я целую ее в лоб и поворачиваю голову в сторону своей комнаты, расположенной дальше по коридору. Мои глаза цепляются за последнюю дверь и возвращаются обратно к моей ноше.

— Больно, — мягко стонет она.

— Я знаю. Это нужно было сделать. Теперь ты слышишь не только себя, — это не вопрос. Она будет послушной или, не дай Бог, я решусь сломать ее на самом деле. Я знаю, что смогу. Бл*дь, часть меня точно хочет это сделать, но я не могу с ней так поступить, даже если уверен, что это не займет много времени. Еще несколько таких же дней, как сегодня… и она была бы моей. Навсегда. Послушной рабыней в моем полном распоряжении.

— Я собираюсь промыть и заклеить твои раны. Сегодня ночью ты будешь спать со мной, а завтра начнется твоя новая программа обучения.

Я открываю дверь и прохожу мимо мониторов в ванную. Когда я включаю душ, она сильнее прижимается ко мне. Монстр внутри меня не может прекратить смотреть на отметины. Бл*дь, я люблю их. Я получал удовольствие каждый раз, когда оставлял их на ее коже. Я впитывал это ощущение, так как знал, что скорее всего, это было в последний раз. И это сделало печаль слишком сильной, мешая насладиться процессом. Завести вторую рабыню подобную ей, когда она одна на миллион. Я никогда не был так же одержим другим человеком, как оказался зависим от прекрасной Дианы. Мы так похожи. Так, бл*дь, сильно. Своими личностями и судьбами. Я цепляюсь за ее боль и утрату, желая излечить ее, словно это каким–то образом исцелит меня. Однако это не так.

Капли отскакивают от плитки, и я проверяю температуру воды, прежде чем сбрасываю ботинки и встаю под душ. Брюки прилипают к моим ногам от мощного потока, льющегося сверху. Пар заполняет пространство, и я выхожу из–под воды.

— Напор слишком сильный. Я не смогу принять душ, — она отстраняется. — Просто оставь меня, я буду в порядке.

Я хватаю мыло и опускаю его на дно кабинки. Моя рука тянется вперед, я нажимаю кнопку на панели, меняя режим подачи воды. Опускаюсь вниз и усаживаю ее на свои колени, пока нас орошают легкие брызги.

— Ты все сделала хорошо. Выдержала даже больше, чем я предполагал, — я открываю мыло, отказываясь смотреть ей в лицо. — Я горжусь тобой.

— Ты серьезно?

В ее тоне такой трепет. Он задевает что–то глубоко внутри меня, взывая к внутреннему Господину. Тому, кто играет по правилам, а не к тому, кто едва не ломает рабов. Я опускаю взгляд к ее округлившимся глазам.

— Да. На счет всего. Особенно твое решение быть послушной. Оно порадовало меня очень сильно, — возможно, я и произношу эти слова, но я по–прежнему ей не доверяю.

Я поднимаю руку и отодвигаю мокрые волосы, которые прилипли к ее челюсти. Какая жалость. Это чуть не убило меня, когда я срезал их. Ох, как мне нравилось сжимать в кулаке ее длинные волосы. Если бы не желание преподать ей урок, то я никогда даже не подумал бы сделать их короче.

— Я отрезал твои волосы. Я попрошу Кортни приехать завтра до обеда и все исправить, — линии моего рта искажаются, и я опускаю голову, позволяя воде стекать по мне. Ручеек пробегает по ее животу, взгляд останавливается на моем имени. Бл*дь, что я наделал? Я знаю… но, черт. Я собирался держать ее здесь; почти убедил себя, что моя подпись сделает для меня невозможное — заставит отпустить ее. Смогу ли я принять то, что другие мужчины будут смотреть на мое клеймо? Это будет означать, что они на моей территории. Моей.

— Кортни была как я? Рабыней?