– Большая редкость – песня Апшеронского полка, – сказал Морозов. – Апшеронский полк и вправду носил сапоги с красными отворотами. Свирепая внешность – тоже прием для устрашения противника…
– Странная песня. – Марта направилась к двери. – Не очень-то забавная, по-моему. Алеша, я ухожу. Значит, договорились: едем на Аланды.
– А на Кавказ решительно не хочешь? Ладно, будь по-твоему…
Море было усеяно бесчисленными островками – будто сказочный исполин расшвырял по Ботническому заливу бурые глыбы гранита.
Витька прилип к иллюминатору, зачарованно глядя на архипелаг. Морозов тоже смотрел вниз, но то и дело отвлекался, поглядывал на Витькин точеный профиль, на русые колечки его волос. Все больше делается похожим на Марту, подумал он. И еще подумал с затаенной печалью, что мало знает своего подрастающего сына.
Пассажирский самолет начал снижаться над лесами острова Аланд, над зелеными лугами с пестрыми пятнами стад. Открылся Мариехамн – бело-красная россыпь домов, острая готика старой ратуши, огромный четырехмачтовый парусник на приколе у гранитной стенки. На сером зеркале фиорда белели суда.
Формальности в аэропорту заняли немного времени. И вот уже с охапкой роскошных тюльпанов бежит к ним Инна Храмцова – все такая же тоненькая, бледнолицая, с голубыми жилочками на висках под прозрачной кожей. Со смехом кинулась к Марте в объятия, они заговорили бурно и одновременно, как это водится у женщин. Буров подошел не торопясь, на нем была белая рубашка и модные штаны из блестящего материала, обтягивающие голенастые ноги.
– С тех пор как ты удрал с сессии из Вены, – сказал ему Морозов, – ты еще больше стал похож на такого, знаешь, хитрющего кота.
– В вашей федерации, вице-президент, скорее станешь походить на старого филина, – ответил на выпад Буров. – Здравствуй, Марта. Привет, Виктор. – Он протянул мальчику руку, и тот с силой ударил его по ладони, такая была у них игра. – Слабовато, все еще слабовато, деточка. Ну ничего. Мы тут сделаем из тебя пловца, быстро поздоровеешь.
– Дядя Илья, – преданными глазами смотрел на него Витька, – я на прошлой неделе слышал, как вы по теле выступали…
– И напрасно. Юбилейные речи нормальный человек слушать не станет.
– Нет, вы здорово говорили! Великие прозрения и заблуждения в науке нередко дополняют друг друга самым неожиданным образом…
– Ты что – цитируешь? – спросил Морозов.
– Да, я запомнил. Дядя Илья, а правда, что Саллаи…
– Перенесем разговор, Виктор. Нас ждет катер, торопиться надо.
Спустя полчаса они уже были в гавани. Служащий туристской базы, флегматичный рыжеватый финн, немного говоривший по-русски, сделал запись в книге приезжих и выдал Морозовым палатку и другой инвентарь, полагающийся туристам для жизни на ненаселенных островках архипелага.
Тут с катера сошел, а вернее, сбежал по сходне на причал юноша, у него были растрепанные соломенные волосы и темные очки. Круглые коричневые плечи и могучая грудь распирали белую майку. Он улыбнулся мрачноватой улыбкой, и Буров представил его Морозовым не без торжественности:
– Это Свен Эрикссон, морской бог в образе начальника международной планктонной станции.
Свен Эрикссон был немногословен. Он подхватил багаж и понес к своему катеру. Буров и Инна последовали за ним. А Морозов стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на старенькую яхту, покачивающуюся у соседнего пирса. Марта проследила направление его взгляда:
– Ты прав. Давай попросим эту яхту.
Сотрудник турбазы, финн, поднял белесые брови.
– Старье, – сказал он. И, поискав еще нужное слово, добавил: – Негодник.
– Нам годится, – быстро сказал Морозов. – Паруса, надеюсь, не дырявые?
Финн медленно удивился, брови его поднялись выше.
– Селирон есть дырявый никогда. – И он еще что-то сказал по-фински или по-шведски Эрикссону, вернувшемуся за остатками багажа.
Тот перевел на русский:
– Вейкко говорит, что на яхте нет трансфлюктора и он не имеет права ее выпускать из гавани.
– Мы умеем обходиться без трансфлюктора.
– И еще он говорит, – продолжал Свен Эрикссон, – что ветер противный. Зюйд-ост. Вы не сможете идти в лавировку.
– Сможем, – сказал Морозов. – Только пусть объяснит, где какие повороты, по каким знакам идти.
– Нельзя, – покачал головой Вейкко.
– Не понимаю, что тут спорить, – вмешалась Марта. – Раз нельзя, значит, нельзя. Правда, Вейкко? – Она улыбнулась ему самой ослепительной из своих улыбок. – Немножко жалко, конечно. Давно я не ходила на яхте. Кажется, со Второй Оркнейской регаты, да, Алеша?
– Что вы там застряли? – крикнул с катера Буров.
– Идем, – ответил Морозов, с сожалением отведя взгляд от яхты.
– Хорошо, – сказал вдруг Вейкко и плотнее нахлобучил свой картуз с длинным козырьком. – Для вас. Садитесь на яхта. Я отвезу.
Фарватер был извилист, шхеры то сжимали его морщинистыми гранитными боками, то расступались, открывая вольные плесы, здесь ветер рябил серую воду, тихонько позванивал в штагах. Покачивались красные и белые головы вех, ограждавших фарватер. Чайки парили в небе, сидели на воде, ходили по узким полоскам пляжей.
