Но инвалид продолжал двигаться вперед, подальше от агрессивной задней половины, отстреливаясь при этом короткими очередями. Где-то в середине салона до пьяного танка дошло, видимо, что он, зачем-то, сел в автобус. Он заозирался по сторонам, уже механически извлекая из своего героического нутра нецензурные междометия.
Водитель остановил автобус.
- Гражданин! - громко обратился он к инвалиду. - Вам где выходить?
- Это... - сказал инвалид. - Ты давай... Ехай. Где надо, там и выйду.
- Он сам не знает, куда едет! - обрадовался оскорбленный автобус. - Он контуженный!
- Та-ра-рам! - ответил инвалид.
- Если ты не перестанешь ругаться, - торжественно объявил шофер, - я разрешу пассажирам тебя высадить.
Все прокричали "ура", и автобус поехал дальше.
Инвалид помолчал пару минут, но поездка в таком сердитом автобусе и неизвестно куда ему, видимо, надоела, и он снова принялся издавать междометия.
В ближайшей деревне автобус был вновь остановлен, и эта остановка была для инвалида последней. Водитель аккуратно и нежно произвел своему автобусу хирургическую операцию по удалению пьяного органа. Затем водитель прислонил инвалида к ближайшему дереву, сел за руль, и автобус покатился дальше. Через стекло дверцы мне было видно, как опечаленный старик (и ни какой он не инвалид) озирает незнакомые места, и, мне думается, что домой он попал не скоро.
Ехали мы, ехали, ехали и ехали...
И, наконец, приехали.
И оказались в Пестово.
И свершилось предсказанное Майку.
* * *
7. Так оно и оказалось...
...Конец.
Так оно и оказалось, ничего в вокзале города Пестово не изменилось за десятилетие с лишним. "Время - вещь необычайно длинная", - сказал т. Маяковский. Я с ним не согласен, хоть он и классик. Селение само, да, изменилось. Деревьев понасажалось, домов понастроилось, магазинов понаоткрывалось - невооруженным глазом заметно. А вокзал остался в неприкосновенности, словно его специально берегли как какую-то историческую достопримечательность. Та же вонь и копоть, та же толпа с постоянной вокзальной пропиской. Касса с очередью. Тут, правда, пролетающий прогресс уронил свое перо. Касса была закрыта, но народ возле нее не ломался, как прежде, и не бил, пока, быть может, друг другу лица, а тихо и культурно записывался в специальную тетрадочку.
До открытия кассы оставалось что-то около часа, до отхода нашего предполагаемого поезда - что-то около четырех-пяти часов.
Мои детские воспоминания меня не обманули. Тут же около вокзала обнаружилась пивная. В нее мы незамедлительно и направились.
В пивной народу было мало, мужички угощались пивом и обменивались впечатлениями.
- Хорошее сегодня пиво!
- Да, свежее. Недавно завезли.
- А то я тогда пил, дык у-у-у!
- А сегодня хорошее.
- Дак недавно завезли...
Взбодренные услышанным, мы тут же взяли по кружке и уселись за стол. И, конечно же, отпили по огромному глотку...
- Охренеть можно, - примерно так сказал Майк, нарушив общее молчание.
- Что они, ослиной мочой его разбавляют? - спросил Володенька, морщась.
- Тут ослов не держат, - сказал я.
- Значит, козлиной разбавляют, - сказал Майк.
- Дайте спокойно попить, - попросил Плоткин С.
- А эти вот говорили, что свежее, - сказал я, кивнув в сторону мужичков. - Что же тогда они называют несвежим?
- Эй, мать! - закричал вдруг какой-то энергичный мужик, едва вошедший в пивную. - Пиво сегодня свежее?
- Свежее, свежее, - сказала продавщица без тени лукавства, которое мы ожидали увидеть на ее лице. - Две недели назад завезли!
- О! Тогда кружечку! - обрадовался мужик. - Давно не пил свеженького.
Мы на время онемели.
- Так бы сразу и сказали, - произнес Плоткин С. после онемения.
И мы взяли еще по кружечке.
Пришло время. Майк, Володенька и Плоткин С. отправились добывать билеты. Они отправились добывать билеты, а я остался сторожить вещи. На скамеечке на площади перед вокзалом. Нет, площадь - это сильно сказано. Скорее площадка. Или привокзальный лужок. И они настали-таки, эти тупые вокзальные часы ожидания.
"Время - вещь необычайно длинная," - сказал т. Маяковский, и я с ним согласен, поскольку он классик.
Пару раз приходил Володенька, один раз Майк, рассказывали, что делается на черном свете. А я торчал на привокзальном лужке, как музейный экспонат, выставленный на всеобщее обозрение, не имея возможности куда-либо отлучиться. Обложенный сумками, гитарами, луками и стрелами. С волосами и в бороде. В общем, в центре народного внимания.
На перроне началось нервное движение. Готовился штурм. Все так же, как и десятилетия назад.
Майк с Плоткиным С. отправились в магазины тратить то, что осталось после покупки билетов, а мы с Володенькой расположились на перроне, обсуждая план действий по захвату отделения в вагоне для обеспечения спокойной пули.
Когда толпа зашумела, забулькала и начала закипать, разрешили посадку. Поток из людей, чемоданов и узлов рванулся в открытые шлюзы. Я налегке просочился в облюбованный нами вагон в первых рядах. Вскоре мы уже владели отделением и распихивали вещи по полкам. Пришел Майк.
Плоткина С. не было. Он куда-то исчез. Время ехать приближалось.
