Кобурн так потрясен, что долго собирается с силами для ответа.
– Едва ли могу назвать. Место, где я нахожусь, ужасно. Земля запеклась черным стеклом, в озерах булькает жидкость, которой я не решаюсь коснуться. Я выживаю на жутких плодах с неизвестных деревьев на болотинах. Тут все заброшено. Но как ты можешь быть здесь, если ты в лаборатории?
Мона оглядывается по сторонам. Естественно, она видит не то, что он описал, а холодный темный металл стен.
Кобурн рассуждает:
– Возможно, конечно, что ты не здесь. А я не в лаборатории, рядом с тобой, где ты, как я понял, меня видишь. То есть в лаборатории.
Мона мотает головой.
– Я не прав? – спрашивает Кобурн.
Мона пишет: «Нет, правы, согласна. Вы похожи на черно-белую картинку на старом телеэкране».
Кобурн, прищурившись, читает ответ.
– Правда? – удивляется он и оглядывает свои руки. – Что за диво. Здесь я этого эффекта не наблюдаю. А вот что у тебя с почерком? Просто кошмарный.
– Офигенно извиняюсь, – бурчит Мона.
– А ты… дай подумать. – Он оглядывается через плечо, но явно не находит того, что искал. – А ты сейчас не в комнате с линзами, Лаура?
Мона косится на зеркало. Вероятно, его можно назвать линзой, хоть и не прозрачной – во всяком случае, для нее. А ничего более подходящего под название «линзы» она здесь не видела, поэтому кивает.
– Правда? Фантастика! – Кобурн, забыв о своей беде, выражает нескрываемый восторг. Облизнув губы, он оглядывается, быстро соображает. – Полагаю, так и есть. Ты, конечно, понимаешь, что это?
Мона пожимает плечами.
– Не поняла? Да это же ссадина, девочка моя! Точь-в-точь как мы говорили. Едва ли она захватила большую площадь – ты пропала уже через несколько ярдов. Видимо, простирается не слишком далеко от линз. Но другого вывода и вообразить невозможно. Мы бы с тобой порадовались, дорогая, если бы не такие страшные последствия, да?
– А? – вслух недоумевает Мона.
– Хотел бы я знать, как сейчас выгляжу. Изображение, спроецированное из реальности в реальность… впрочем, сигнал слабый, как ты намекнула. Не знаю, в чем дело, тебя я вижу ясно как день, только цвета несколько блеклые… полагаю, с твоей стороны ссадина ярче выражена. Другие эффекты наблюдала? Другие симптомы?
– Что? – не понимает Мона.
Кобурн озабоченно разглядывает ее.
– Что ты так растерялась? Лаура, ты не пострадала? Что с тобой?
Решив, что с нее хватит, Мона выписывает: «Не Лаура».
Теперь доктор злится:
– Что значит – не Лаура? Ты не… на вид ты точно она. Если не Лаура, так кто ты, черт побери?
Осторожно покосившись на него, Мона пишет: «Ее дочь».
Вот теперь Кобурн в нокауте. Пошатнувшись, он садится на землю.
– Как? – тихо переспрашивает он. – Дочь?
Мона кивает.
– Ты не обманываешь?
Мона снова кивает. И садится на пол напротив него.
– Пожалуй, различия есть… я-то думал, просто изменилась. Она пропала до того, как все началось, но… я думал, она вернулась мне помочь. Что с ней сталось?
Мона не знает, как рассказать. Она столько имела дела со смертью, что чувствительность к горю притупилась, но мысленно она примеряет соответствующие выражения лица. Выбрав приличествующую грусть, пишет: «Умерла» и показывает ему.
Кобурн оседает мешком.
– Погибла? В грозу?
Мона мотает головой.
– Значит… естественной смертью, надеюсь.
Мона дипломатично решает не поправлять.
– Но если вы – ее дочь… сколько же вам лет? Сколько лет?
Мона морщится. Она понимает, что ученого ждет неприятный сюрприз, а ему ведь и так досталось за эти пару лет, месяцев, или сколько там для него прошло времени. Но тут надо, как срывают пластырь с раны, – быстро и безжалостно.
Написав свой возраст, она показывает ему цифры.
Кобурн хватается за голову.
– Как? Тридцать семь? – По краям изображения проступают белые участки, фигура набирает прозрачность. Возвратившись, он договаривает: – …ать семь?
Мона кивает.
– Но тогда… сколько же прошло после грозы? Какой там у вас
Вздохнув, она пишет и показывает ему ответ.
Уставившись на него, Кобурн медленно опускает руки.
– Нет…
Мона кивает.
– Нет. Невозможно.
Она снова кивает и разводит руками: сочувствую, но что я могу сделать?
– Нет. Не может быть, не может! Я застрял здесь… на тридцать с лишком лет! Не может быть. Я все помню как вчера.
Мона беспомощно смотрит на него.
– Остальные все тоже умерли? Мы потеряли всех, всё?
Она пожимает плечами.
– В смысле – вы не знаете?
Она пишет: «Ни черта не знаю, простите».
– Но кто-то там есть с вами в лаборатории?
Она пишет: «Заброшена».
– Лаборатория? Лабораторию забросили?
Мона кивает.
– О господи, – стонет Кобурн. Сникает, прячет лицо в ладонях. – Тогда я… мне уже не вернуться. Как такое могло случиться? Я думал, хуже уже быть не может.
К смущению Моны, он всхлипывает. Надо полагать, ему сильно досталось, влип в какую-то жуть, и все же неловко видеть, как рыдает, сидя на полу, неряшливый старик. Мона не знает, что сказать, и решает, что вряд ли сумеет утешить его горе с помощью бумаги и словаря, подпорченного общением с Интернетом. Так что она просто сидит и ждет.
Когда его слезы иссякают, она пишет:
– Что с вами случ-сь?
