По обеим сторонам круглой металлической комнаты установлены два маленьких стальных столика. Кобурн кладет мяч на левый, ровно на середину, отмеченную косым крестом черной изоленты. Показывает на него и что-то говорит в камеру. Затем указывает в другую сторону, и камера разворачивается, останавливаясь на столике по правую руку. Этот пуст, но на нем тоже наклеен большой косой крест. Камера дает приближение и переключается на Кобурна. Тот, еще немного поговорив, указывает на свисающие с потолка линзы. Камера увеличивает их и дает возможность рассмотреть.
Кажется, оставшуюся линзу годы не тронули. И пара к ней такая же: обе идеально гладкие, и от них в неживом свете металлического кабинета расходится странный блеск.
Камера отъезжает. Кобурн выступает вперед, обводит рукой помещение и своих сотрудников, все еще невидимых для камеры. Вид у него восторженно-взволнованный, страшно возбужденный. Напоследок махнув рукой куда-то вбок, он кланяется и сходит со сцены. Судя по теням, Мона угадывает, что вышли и остальные сотрудники. Только камера продолжает работать, поворачиваясь из стороны в сторону, так что захватывает то стол слева с крокетным мячом, то линзы посередине, то пустой столик справа.
Мона настораживается. Ей понятно: то, что сейчас произойдет, небезопасно для присутствующих в помещении.
Она всматривается в квадрат на стене-экране. На нем ничего не меняется. Наконец линзы медленно разворачиваются, так что одна смотрит на правый столик, а другая на левый. Лампочка у основания штанги, под самым потолком, мигает. А потом долго-долго, пять минут и десять, ничего не происходит. Мона удивляется, что имелось в виду под словом «Успех!!!».
А потом начинается.
Только минуту спустя она замечает, что с изгибом стен что-то неладно. Она не взялась бы сейчас сказать, в какую сторону выгнута стена справа… внутрь, замыкая круг, как ей и следует, или наружу? Вглядываясь до боли в глазах, отчаянно моргая, Мона начинает понимать: если смотреть налево, возникает назойливое ощущение, что смотришь одновременно и вправо: и с правой стороной то же самое: как будто видишь и левую тоже. Словно кто-то взял и наложил друг на друга два негатива.
И еще одна странность. На середине правого, пустого столика лежит тень. При этом непонятно, что ее отбрасывает, это тень сама по себе, как в «Питере Пэне». Она немножко похожа на тень шарика… например, крокетного шара.
Затем, медленно, словно кто-то постепенно наращивает яркость лампы, посреди правого столика начинает проступать бледно-красное пятно.
Мона смотрит на левый стол. Крокетный мяч еще там. Но, переводя взгляд направо, она кое-что замечает. Это не совсем красный крокетный мяч, а скорее, его подобие, вроде призрака, если у мячей бывают призраки.
Он становится все ярче. И вот уже в комнате два крокетных шара, каждый на своем столике.
Лампочка у основания штанги гаснет. И тут же исчезает двоящийся изгиб стен, а с ним и шар на левом столике. Остается только крокетный шар на правом. Этот никуда не делся.
Короткая пауза, и в кадр влетает доктор Кобурн со счетчиком Гейгера в руке. Спохватившись, он переходит на важный, приличествующий видному ученому шаг. Подходит к правому столику с шаром, подносит к нему счетчик: камера чуть виляет, словно снимающий подстраивается, и дает приближение на табло счетчика. Мона мало понимает в радиации, но, судя по лицу доктора Кобурна, по его гордой осанке, показания очень низкие.
Взяв шар в руки, доктор Кобурн возвращается к камере. Подносит шар ближе, а камера дает наводку на его поверхность.
На боку шара змеится выцарапанная S.
– Что за черт? – выдыхает Мона.
Доктор Кобурн, явно довольный по уши, роняет шар в карман. Сложив руки на груди, обращает в камеру несколько внушительных слов. Важность и достоинство слетают с него очень быстро – ученый разражается смехом. Вбегают два ассистента (скорее всего, аспиранты), одна – девушка, обнимает шефа, другой, пухлый бородач, пожимает доктору руку. Затем оператор обходит камеру, чтобы поправить что-то под объективом.
Моне хватает одного взгляда на лицо – безмятежно торжествующее лицо, лицо человека, давно придерживавшего туза и наверняка знавшего, что сорвет банк, но все равно чертовски довольного победой. У Моны вырывается всего одно слово:
– Мама.
Экран затемняется.
Мона еще дважды просматривает фильм. Потом начинает перебирать другие записи.
Они ничего ей не говорят, и она, не собираясь застревать здесь на всю ночь, оставляет их, идет дальше.
А вот магнитофонные пленки и распечатки кое-что дают.
Потратив полчаса на сбор материала, Мона приступает к прослушиванию двух пленок и чтению.
Когда удается расположить их по порядку, история начинает складываться.
