Одна комната обращается в две. Прежде всего чуть заметно меняется освещение – приобретает желтоватый оттенок старого пергамента. И, если хорошенько присмотреться, Мона различила бы в тени старые выветренные стены и высокий сводчатый потолок…
Одними губами женщина выговаривает:
– Нет! Нет!
А потом все
темнеет
на той стороне.
Мона открывает глаза и видит.
Воздух вздрагивает от резкого вздоха. Они снова в комнатушке лаборатории.
Мона с миссис Бенджамин опускают глаза. Череп так и лежит на груди женщины, но та больше не шевелится. Человек в кроличьей маске пропал.
– Никогда еще не видела, как умирают мои родственники… – говорит миссис Бенджамин. – Это было…
– Быстро. Очень быстро. Вы в порядке?
– Меня несколько раз ударили ножом, так что… нет.
Мона поднимает ее на ноги.
– Какого черта вы мне помогаете?
Миссис Бенджамин отвечает не без обиды:
– Ну, вероятно, я слишком хорошо вошла в роль вредной старухи. Кажется, вредничать для меня естественно. А может быть, я не люблю тех, кто устраивает беспорядок.
– Почему бы ни помогали, спасибо. Давайте убираться отсюда к черту.
Они возвращаются в комнату с линзами за винтовкой и патронами. Потом находят выход. Миссис Бенджамин приходится опираться на плечо Моны.
– И что дальше? – спрашивает та.
– Ну… если этот «Ганимед» не ошибся, Мать, возможно, проявится здесь в той или иной форме, но окажется привязана к этому месту, к Винку. Винк не совсем здесь и не совсем там. Ей придется сплавиться или слиться с неким элементом этой стороны. Иначе полный переход для нее невозможен.
– Сплавиться или слиться… с моей дочерью.
Даже произнося эти слова, Мона в них не верит.
– Верно, – сурово отвечает миссис Бенджамин. – Ребенок очень юн и слаб – Мать сумеет войти в него силой.
– Если у нее получится, что она… что будет с ребенком?
Миссис Бенджамин задумчиво поднимает брови.
– Ну, прежде всего, полагаю, он уже не будет выглядеть младенцем.
Подъем по трапу на плато дается ей с большим трудом. Миссис Бенджамин приходится использовать вместо приступки голову и плечи Моны, но в конце концов пылающее, беспощадное солнце Нью-Мексико приветствует их победным сиянием.
– На чем приехал тот гребаный доктор? – хрипло спрашивает Мона.
– Э-м… – припоминает миссис Бенджамин. – Вроде бы на черном «Линкольне».
– Хорошо. – Мона встает. – Спуск там.
– Ты намерена их догнать?
– Ага…
– Я не специалист в автомобильном движении, но, полагаю, для этого тебе тоже необходима машина.
– Знаю.
Миссис Бенджамин, кряхтя и пошатываясь, волочит опухшие ноги по камням.
– У тебя есть машина?
– Нет. Придется нам… не знаю, что-нибудь придумаем.
– Сомневаюсь, чтобы что-то нашлось поблизости. Придется тебе хорошо подумать.
Мона останавливается.
– Нет, не придется.
– Почему?
– Мы попросим ее, – показывает Мона.
Там, где начинается дорога, перед разбитой и запертой дверью Кобурнской стоит ее вишневый «Додж Чарджер» 1969 года. У пассажирской дверцы худенькая девушка-подросток неловко переминается с ноги на ногу – худенькие подростки так легко смущаются.
Грэйси машет им рукой и, откашлявшись, говорит:
– Здравствуйте.
Мона гонит машину.
