— У коронеров всегда есть и всегда будут длинные носы, — высказал свое мнение Морсби. Он пересек комнату, подошел к книжной полке, ненадолго остановился, изучая заголовки, и извлек «Медицинскую юриспруденцию» Тэйлора.
— Здесь говорится, — заметил он несколькими минутами позднее, — что при отравлении стрихнином смерть наступает примерно через два часа после принятия препарата. Кажется, он должен был принять его сразу после ланча. Прислуга должна что-нибудь знать. — Он вернул книгу на полку и снова направился в операционную.
На верхней полочке стоял пузырек с ярлычком:
Морсби все еще смотрел на него, когда с докладом явился сержант Эффорд.
— Не смог найти ничего, что можно было бы использовать как емкость, сэр, кроме чистой стеклянной посуды в буфетной. Вы были в столовой? Там на столе остатки пищи и наполовину выпитая бутылка пива, но ничего стеклянного. Думаю, он налил яд в пиво, а потом вымыл посуду.
— Интересно, зачем ему это делать, — задумался Морсби.
Он осмотрел столовую и проследовал за Эффордом в буфетную. В раковине для мытья посуды стояла одинокая кружка, на стенках которой еще заметны были капли воды. Морсби с озадаченным видом изучил ее. Потом оглядел комнату.
Единственным, что привлекло его внимание, была пустая бутылка из-под пива, стоявшая на полу у сливной трубы. Пока сержант с удивлением разглядывал ее, Морсби опустился на колени и поднес нос к незапечатанному горлышку бутылки. Поднимаясь, он в ответ на изумленный взгляд Эффорда заметил:
— Кажется, ее тоже вымыли; по крайней мере нет пивного запаха. Почему же он озаботился это сделать, как вы думаете?
— Возможно, сэр, она тут стоит уже какое-то время. Или он добавил стрихнин в бутылку и тщательно перемешал, прежде чем налить. «Как следует встряхните перед приемом», — с усмешкой процитировал Эффорд.
Морсби кивнул.
— Это самое осознанное самоубийство, с каким я только сталкивался. Не трогайте эту бутылку и посуду.
Он вышел из буфетной и проследовал наверх в спальню.
— Как вы там, Паттерсон?
— Почти закончил, сэр. Осталась только эта ручка у чашки. Отпечатки доктора есть на трех-четырех ящиках туалетного столика, а на чашках — ни одного.
— Ага, — сказал Морсби и посмотрел, как дактилоскопист проверяет последнюю ручку, что также оказалось напрасным. — Я бы хотел, чтобы вы занялись еще тремя вещами, Паттерсон. — Он описал пузырек в операционной и бутылку с кружкой в буфетной. — Проверьте их все на любые отпечатки.
Тот кивнул и вышел из комнаты.
Морсби подождал, пока дактилоскопист уйдет, и уселся за туалетный столик, гротескно неуместная фигура перед множеством женских безделушек. Из холла до него донесся голос дактилоскописта:
— И что шеф возится с этим суицидом? Трата времени, как по мне. — Морсби улыбнулся в знак несогласия; иные самоубийства замечательно интересны.
Тренированными пальцами он быстро проверил содержимое каждого ящика, особое внимание обратив на тот единственный, где не нашлось отпечатков доктора. Его большие руки легко копались среди чулок и носовых платков, старых счетов, пудрениц, перчаток, сломанных сумок, небрежно нацарапанных записок — обычных принадлежностей женского туалетного столика. Какое-то внимание он обратил только на счета и записки. Но встал инспектор с пустыми руками, все, что он изучил, вернулось точно на то место, где было найдено.
Повернувшись спиной к столику, он медленно оглядел комнату, глаза его с медлительной обдуманностью изучали каждый предмет мебели.
Когда чуть позже по лестнице поднялся окружной инспектор, Морсби держал в руках маленький пакет писем, перевязанный голубой лентой, и совершенно бесстыдно изучал одно из них. В ответ на вопросительный взгляд пришедшего он быстро сказал:
— Нашел в пустом пространстве за ящиком в ее гардеробе; отличное укромное место.
— Что ж, вы нашли больше, чем я, — буркнул Уиллис, а затем уже теплее добавил: — Есть что-то полезное для нас?
Главный инспектор протянул письмо, которое читал.
— Посмотрите сами.
Его собеседник взглянул — типичная любовная записка. Здесь и там его глаз цеплялся за фразы: «Скучаю по тебе больше, чем могу найти слов в письме», «Твоя сладость и мягкость...», «Ты есть и будешь для меня единственной в мире», «...не могу дождаться возвращения, чтобы снова быть с тобой».
— Улов, — грубо сказал Уиллис. — Что ж, мы нашли отличную причину. — При обращении к подписи лицо его выразило острое разочарование. Письмо кончалось: «Твой обожатель Джим».
— Жаль, — сказал он, возвращая письмо. — Я думал, вы нашли что-нибудь стоящее. Самому интересно, сколько же они были женаты, что он так ей писал. Мне казалось, лет шесть. — Человек женатый, Уиллис старался выглядеть одновременно насмешливым и завистливым.
— А, — сказал Морсби, который женат не был.
В дверь просунулась голова констебля.
— Пришла миссис Каррузерс, сэр, — изрек он. — Она в холле с сержантом.
— Отлично, — кивнул Морсби и механически сунул пакет с письмами в карман.
Спускаясь по лестнице, он бросил взгляд на часы. Без двенадцати шесть. Он в этом доме уже часа два.
