В холле стояла, повернувшись спиной к лестнице, по которой он спускался, высокая женщина.
— Неужели плохие новости? — тревожным голосом произнесла она. — Не понимаю. Почему вы пытаетесь не дать мне попасть в мой собственный дом? Почему тут, в конце концов, полиция? Если дом ограбили, почему вы так и не скажете?
Сержант Эффорд с облегчением взглянул на Морсби.
— Боюсь, хуже, чем ограбление, мадам, — мягко сказал главный инспектор. — Вы должны быть готовы к очень плохой новости. Не могли бы вы пройти со мной в гостиную? — Он придержал ей дверь.
— Но не... мой муж? — запнулась миссис Каррузерс, коснувшись горла рукой в перчатке. — Вы не имеете в виду... Авария? Машина...
Так доброжелательно, как только мог, Морсби поведал ей о полученном им телефонном звонке и дальнейших событиях. Не успел он произнести и пяти слов, как миссис Каррузерс покачнулась, взяла себя в руки и опустилась на диван, словно ноги ее больше не держали. Она не вставила в рассказ Морсби ни слова, только сидела и смотрела на него болезненно расширенными лиловыми глазами, в которых застыло выражение почти невыносимого ужаса. Даже когда он закончил, она все еще сидела неподвижно, словно утратила всякую способность шелохнуться. Морсби отвернулся, чтобы дать ей время придти в себя, но настороженно следил за ней в зеркале над камином, сильно беспокоясь, не случится ли от сильного шока с ней удар.
Наконец она смогла хрипло выдавить:
— Вы сказали... записка? Мне?
— Нет, мадам. Она была адресована коронеру.
— Значит, мне... ничего?
— Боюсь, что нет.
Она застыла в своей каменной позе. Морсби перебирал украшения на каминной полке. Впервые ее увидев, он подумал, что миссис Каррузерс красивая женщина; теперь ее лицо от напряжения выглядело почти пугающим. Из вероятных двадцати восьми она внезапно переменилась так, что ей можно было дать все сорок.
— Он даже ничего... не сказал... обо мне? Вам для меня? — Слова будто вытеснялись из нее бессознательным побуждением, овладевшим ее бессильным разумом.
— Нет. Он не сказал ничего, кроме того, что он использовал стрихнин, а не прусскую кислоту. Более ни слова.
— О! — Ее неестественное спокойствие улетучилось. Она закрыла лицо руками.
Морсби терпеливо ждал.
Когда рыдания затихли, инспектор спросил, в состоянии ли она ответить на несколько вопросов, и принялся задавать их, прежде чем она могла согласиться, думая, что может найти оправдание в заметном усилии, с которым она старалась собраться и удержать трясущиеся руки и ноги. Поначалу он не спрашивал, может ли она пролить какой-то свет на поступки мужа, ограничив свои вопросы внеличностными фактами.
Выглядевшая заметно лучше, но все еще потрясенная, миссис Каррузерс отвечала постепенно успокаивающимся голосом, хотя даже теперь в ее чудесных глазах порой мелькало явное недоумение, словно осознание происшедшего все еще боролось со вновь и вновь нараставшей недоверчивостью.
Рассказ, услышанный от нее Морсби, был достаточно прост. Ее муж остался на ланч в доме один. Двум служанкам, сестрам, обещали выходной, чтобы они могли сходить на праздник по случаю серебряной свадьбы своих родителей, и они ушли вскоре после одиннадцати утра, накрыв стол холодными закусками для ланча доктора. Сама она поела в квартире у друга в Кенсингтоне, чьи имя и адрес указала; после ланча они с другом отправились в Вест-Энд кое-что приобрести и пили там чай в одном из больших универмагов, откуда она отправилась прямо домой. Когда она ушла из дома утром? Примерно в четверть первого, муж ее все еще находился в своих рабочих комнатах, он редко садился за ланч раньше половины первого.
Морсби затронул деликатную тему мотивов доктора Каррузерса, но миссис Каррузерс помочь не могла; она просто сказала, что не понимает этого. Они были так счастливы вместе. Она не понимала, как ее муж мог сделать такое, не оставив ей ни единого слова, снова и снова указывая Морсби на это; кажется, она думала, что он узнал что-то и скрыл это от нее. Наконец, Морсби рассказ ей об обгорелой бумаге в камине; не может ли она предположить, какую «неопределенность» он мог иметь в виду?
— О! — вскричала миссис Каррузерс. — О, теперь понимаю. О, почему вы мне не сказали раньше? Бедный-бедный Джеймс.
— Что вы понимаете, мадам? — терпеливо спросил Морсби.
— Он так ужасно боялся заразиться столбняком из-за ранки на большом пальце. Это... это был совершенно патологический страх. Решил, что он заразится и умрет. Я старалась его отвлечь, но в последнюю неделю он был все больше и больше подавлен. О, как ужасно... как ужасно! Должно быть, у него ничего такого и не было. Инспектор, вы узнали все, что хотели? Я больше не могу отвечать на вопросы. Просто не могу. О, оставьте меня одну, прошу вас.
И, поскольку он и в самом деле узнал все, что хотел, Морсби оставил ее, произнеся несколько неуклюжих слов поддержки.
