В холле он собрал своих людей и вопросительно взглянул на Паттерсона, тихо ответившего, что он нашел отпечатки доктора на всех трех предметах. Затем Эффорд и Паттерсон сели в полицейскую машину и отправились обратно в Скотленд-Ярд, а Морсби решил прогуляться с Уиллисом в местное отделение, чтобы «помочь составить отчет».
— Черт! — сказал по дороге Уиллис. — Утомительное дельце. Заставило меня пропустить чай. Что вы скажете насчет бокала пива, прежде чем мы пойдем в отделение? Тут есть одно отличное местечко, мы почти пришли.
— Да, — сказал Морсби.
Они зашли в небольшую комнату при баре, где больше никого из посетителей не было.
— Удивляюсь, что вы так возитесь с самоубийством, сэр, — заметил Уиллис, когда бармен обслужил их и ушел. Комната была отделена от остального зала, и их нельзя было услышать.
Морсби вопросительно уставился на него.
— Так вы думаете, Уиллис, что доктор совершил самоубийство, да?
— А вы, мистер Морсби? — изумленно поинтересовался Уиллис.
— Не думаю, — энергично ответил Морсби. — Я знаю, что он был убит, но, боюсь, не знаю, как это доказать.
— Но почему вы уверены, что это убийство, сэр? — спросил Уиллис.
— Расскажу вам, — сказал Морсби. — Как вы помните, есть множество любопытных фактиков, которых не ожидаешь в случае самоубийства. Звонок доктора, вымытая кружка, более того, вымытая бутылка, сожженная записка жене, открытый пузырек с хлороформом на полочке в операционной, словно он пытался найти подходящее противоядие принятому яду, запах хлороформа по всей комнате. Но на мысль, что все может быть не так просто, как кажется, навела меня замена в его плане прусской кислоты на стрихнин. Зачем, во имя всего святого, ему отказываться от быстрого, не слишком болезненного яда в пользу самого мучительного из возможных? Единственная причина, по-моему, если он уже принял стрихнин, знал, что дело безнадежно, и решил покончить с собой хотя бы менее мучительно; но конвульсии от стрихнина настигли его и помешали принять прусскую кислоту.
— Ух ты! — непрофессионально сказал инспектор Уиллис.
— Кто-то хотел сбить доктора Каррузерса с толку, Уиллис. Кто-то, кто знал, что он мог заразиться столбняком, и, кроме того, что симптомы отравления стрихнином почти те же, что у столбняка. Почти не сомневаюсь, что смерть доктора должна была объясниться столбняком, а при столь явно выраженных им самим опасениях со свидетельством о смерти вряд ли возникли бы проблемы. Но особенно убедительно, что письмо, адресованное жене, оставили под рукой, чтобы найтись, если понадобится, и не найтись в противоположном случае.
— Но... это было фальшивое письмо?
— Настоящее в том смысле, что доктор написал его, но фальшивое относительно смысла. Это задний листок, оторванный от большого письма, если я прав, и относившийся к чему-то совершенно иному; и я не удивлюсь, если не обладание этим письмом, а понимание, что эти слова могут означать, привело к смерти доктора.
— Но письмо коронеру, сэр, и звонок вам. О, понимаю. Вы имеете в виду, что по телефону говорил не он?
— Да, так и было. Скажу вам, что произошло. Доктор пришел, съел ланч, налил кружку пива и выпил. Он не придавал этому значения, пока не понял, насколько оно было горьким. «Забавно, — думает он. — Вкус такой, как будто там что-то было. А вот новая бутылка. Хорошо, хорошо». И он берет что-нибудь, чтобы заглушить горький вкус, например кусок сыра. Затем думает: «Это мой шанс. Слуг нет, Лилы нет, отправлюсь на разведку». Поднимается наверх и начинает рыться в ящиках туалетного столика жены.
— Но зачем он это делал, сэр?
