Повязав голову косынкой. Лайма вышла в сад. В руках у нее были грабли и лопатка, которую она держала острием вперед, будто собиралась с ее помощью обороняться от нападения. Ей страстно хотелось знать, как чувствует себя Анисимов после драки. Посплетничать еще никто не заходил, и она не представляла, как расстался писатель с Граковым в день испорченной им вечеринки.
Выбрав грядку поближе к дому соседа, почти у самых жасминовых кустов, она принялась выпалывать траву и разравнивать землю. И так увлеклась, что не заметила, как из своего дома вышел Анисимов и неторопливой походкой приблизился к ней.
— Что это вы тут делаете? — спросил он полным изумления голосом.
Лайма вскинула голову, распрямилась и вытерла со лба пот тыльной стороной ладони. Вид у дебошира был самый обыкновенный — ни тебе следов раскаянья, ни заискивающего тона.
— Готовлю грядку для посадки зелени, выпалываю сорняки, — резко ответила она. — Теперь, когда я осталась одна, мне самой приходится думать о пропитании.
— Полагаете, я буду платить вам за то, чтобы вы не уничтожали мои посевы? А после моих грядок вы перекинетесь на совхозные поля?
— Идите к черту.
— К вашему сведению, это была грядка с салатом.
— С салатом?!
— Вы что, не знаете, как выглядит салат? — Он перешагнул через брошенные грабли и приблизился к огороднице вплотную.
Некоторое время натужно молчал, словно пытался вытолкнуть из себя слово, которое упорно не желало проходить сквозь стиснутые зубы. Потом вдохнул и сказал:
— Прошу меня извинить за то недоразумение.
Лайма мгновенно обрела почву под ногами. Он извиняется!
— Вы называете безобразную драку недоразумением? — холодно вопросила она. — Даже не смешно.
Анисимов помолчал, играя желваками, будто пережевывал ее слова, потом повел бровями и еще раз повторил:
— В любом случае прошу прощения. Я не должен был так себя вести.
Развернулся и пошел прочь, оставив Лайму над кучкой тщательно выполотого латука.
— По-моему, вы просто не умеете пить! — крикнула она ему в спину.
Он дернулся, но не обернулся. Лайма сердито оглядела результаты своего труда, собрала уничтоженную зелень в ведерко и высыпала ее в компостную кучу. Куча тоже была писательской — собственную она еще не завела.
Ей и в голову не пришло проверить, на месте ли Корнеев. Она была уверена, что он сидит в подвале в обнимку со своим компьютером, забыв о том, что на свете бывают живые люди.
Между тем Корнеев ушел в самоволку. Поскольку его пребывание в доме Лаймы было рассекречено, он не особо опасался появляться наверху. И вот в окошко он увидел, как Венера Острякова — грустная и прекрасная — в полном одиночестве отправилась на прогулку в сторону леса. На голове у нее была соломенная шляпа, в руках — прутик. Она везла прутик по земле, как девочка, которой не с кем играть.
В Корнееве внезапно взбурлила кровь. Он решил, что даже немой, слегка трехнутый Альберт способен заставить ее улыбнуться. Проскользнул через заднюю дверь, выпрыгнул через знакомый лаз и пролеском, по папоротнику, бросился Венере наперерез.
Однако пожар в его груди был внезапно потушен — и безжалостно. В качестве пожарника выступил Олег Бабушкин, который появился на пути Корнеева в тот самый момент, когда тот собирался перелезть через корягу.
— Это кто ж ты такой будешь? — изумленно спросил Бабушкин, тряхнув лохмами.
Корнеев помотал головой и пальцем показал на свой рот, промычав нечто нечленораздельное.
— А! Понял. Альберт ты, проживаешь вместе с вдовой. Хорошо устроился, шельма! Баба классная, о тебе заботится. Чего ты по лесу-то бегаешь? От нее, стало быть, удрал?
Корнеев еще раз помотал головой, теперь уже в положительном смысле.
— Понимаю, — похлопал его по плечу Бабушкин. — Тебе воли захотелось… Воздуху понюхать, травки пожевать.
«Нашел лошадь, — раздраженно подумал Корнеев. — Чего ему надо?»
Бабушкину надо было общаться. Он находился в философском настроении и жаждал иметь под боком если не собеседника, то хотя бы слушателя. Альберт для этой цели не очень-то подходил. Но все-таки живой человек, не белка какая-нибудь. Кроме того, глаза у него хорошие — смышленые такие, как у напроказившего мальчишки.
Венера уходила по дороге все дальше и дальше — Корнеев отлично видел ее яркое платье в просветах листвы.
— Пойдем, друг, со мной, — сказал Бабушкин тоном ветеринара, которому принесли кастрировать кота. И показал рукой куда-то в чащу. — У меня там костерок горит, перекусим.
«Своего участка ему мало», — бесновался про себя Корнеев, не имевший возможности отказаться от приглашения по-человечески. Конечно, можно воспользоваться репутацией идиота и ускакать в другую сторону, размахивая воображаемой шашкой. Однако Бабушкин, на взгляд Корнеева, и сам немножко «того», и нет никакой гарантии, что он с улюлюканьем не помчится следом.
