— Не знаю, как это полагается считать, комплиментом или как? — пошутил Коротков.
Нина покраснела, но храбро ответила:
— Как нравится, так и считайте.
— Она у меня зубастая, — самодовольно пояснил Александр. — Пальца в рот не клади.
Он с двойственным чувством — любопытства и неприязни смотрел в лицо Юрия, желая отыскать в нем выражение неловкости, смятения, может быть, вины… Но оно было такое же, как всегда, — открытое, мужественное, доброе.
— Я уже начинаю трусить, — усмехнулся Коротков. — Надо быстрее кончать дела.
— День-то выходной, бездельный, — заметила Нина.
— А в будни никак не вырвешься, — отвечал Коротков. — Теперь такие дни — вздохнуть некогда… Понимаешь, Саша, — повернулся он к Воронову, — прочитали мы твою статью. Попробовали переделать малярную удочку на два наконечника. Не получается… Прораб замучил: иди к Воронову, выясни, в чем дело…
И поспешно, словно боясь, что его не выслушают, добавил:
— Я не только за советом… Мы тоже кое-что придумали. Наш растворитель для масляной краски гораздо дешевле… И лучше по качеству.
На минуту Воронову стало стыдно, и он подчеркнуто спокойно сказал:
— Нинушка, знаешь что?.. Ты сбегала бы в гастроном, сообразила бы чего-нибудь по случаю выходного… А?
Как всякая молодая хозяйка, Нина охотно демонстрировала свое гостеприимство, свои кулинарные способности.
Просьбу повторять не пришлось: через минуту ее уже не было в комнате.
— Какой, говоришь, Юрий, вы составили растворитель? — спросил Воронов.
Они склонились над столом.
Разговор, сначала осторожный и скользкий, чем-то похожий на дипломатический, вскоре стал свободным и простым. Увлекшись, собеседники посмеивались один над другим, спорили… Уже Коротков положил в карман эскиз усовершенствованной малярной удочки, а в записной книжке Воронова был рецепт дешевого растворителя… Но бригадиры готовы были еще долго разговаривать. И не потому, что тема была очень интересной, а потому что они давно не виделись и, быть может, не признаваясь себе в этом, тосковали друг по другу…
Воронов вздрогнул, когда Нина, неслышно вернувшись, над самым его ухом провозгласила:
— Будет, будет вам! Скажите, какие энтузиасты. Освобождайте стол!
Коротков опять стал неловким и стеснительным.
— Нет, нет, Нина, вы меня извините. Я спешу.
— Брось, Юрий, — запротестовал Воронов. — Куда сегодня спешить? Ты еще не знаешь, какой пудинг умеет готовить моя жена. Пальчики оближешь.
Лицо Короткова осветилось обаятельной улыбкой, так мучительно знакомой Воронову.
— Мне надо спешить… Ольга в родильном доме… Туда допускают с двенадцати часов. — Он бросил взгляд на ручные часы.
— Тогда иди, Юра, иди, — сказал Воронов с какой-то особенной интонацией в голосе. — Привет от нас передавай и заглядывай, вместе с ней заглядывай, дорогими гостями будете.
Может быть, только теперь, услышав эти слова, гость окончательно избавился от смущения. Он прямо посмотрел в глаза старинному другу.
— Нет уж, Саша, раньше вы к нам… Если… если только не сердишься. У нас ведь маленький будет…
Он опять улыбнулся светло и застенчиво. И ушел.
Воронов, проводив гостя, постоял у захлопнувшейся двери. Он представлял себе, как Коротков спускается по лестнице, выходит на улицу, торопясь к жене, к Ольге… А ведь не так уж давно мечталось, что это он, Александр, будет торопиться к Ольге, и она будет ждать его, Александра, так, как ждет теперь Юрия…
Он заметил, что дважды произнес про себя имя «Ольга» и не испытал при этом ничего, кроме легкой, неопределенной грусти. Совсем ничего. Видимо, это прошло, совсем прошло.
Александр вернулся мыслями к Нине, хорошей, любящей и очень заботливой жене. Он подумал, что теперь можно все рассказать ей, только не знал еще, нужно ли делать это.
Правой рукой он взялся за косяк приоткрытой двери, а левую протянул Клавдии Ивановне.
Так он прощался с женой уже тысячи раз, а она иногда спрашивала:
— Почему левую подаешь?
Эту игру они, не сговариваясь, придумали много-много лет назад, и до сих пор испытывали при этом маленькое, им одним понятное наслаждение.
— Правая для всех, Муха, — улыбнулся муж, — левая только для тебя… для тебя одной…
Когда Клава впервые задала этот вопрос, она была уверена, что последует обычный ответ: «левая рука ближе к сердцу». А Ваня ответил совсем иначе, необыкновенно красиво. Значит, он не такой, как все, и относится к ней не так, как ко всем. Может быть, это и помогло ей поверить в его любовь.
Тогда, давно, он высвободил занятую чем-то правую руку и прижал девушку к себе; она едва не задохнулась от боли, от счастья и еще чего-то, названия чему нельзя было дать.
Потом она уже всегда с волнением ждала, что Иван Петрович, произнеся эти драгоценные слова, еще и обнимет ее. И если это случалось, она всерьез верила, что он угадывал ее желание. Скажи он, что он сам захотел этого, она удивилась бы.
Сейчас Иван Петрович не угадал.
Остановившись уже за дверью, он напомнил:
— Смотри не задерживайся. Если я опоздаю, пойдешь одна… В клубе свидимся.