— Это удивительный ребенок, — говорила Мария Александровна. — Вы бы слыхали, как он проникновенно декламирует Пушкина, как умно рассуждает…
Случается, что восторги матерей надоедает слушать, но не то испытывал я, слушая Марию Александровну. Мне было больно, что в ней погибло столько чувств и надежд, и радовало, что и она обрела семью, что ее сердце оттаяло.
Словно угадав мои мысли, она продолжала:
— Думаете, мне легко с ним было?.. Он переболел и коклюшем, и корью, и скарлатиной, и ветрянкой. Сколько ночей я провела у его постели! Сколько слез пролила, когда врачи сказали, что состояние у него тяжелое… Потом я усыновила его официально… Он очень дорог мне, этот Вовка. Его радость — моя радость, его обида — моя обида. Надеюсь, что горя он не познает… во всяком случае, пока я жива…
Я пробормотал что-то банальное и невразумительное.
— И я больше всего боюсь, — продолжала Мария Александровна, — как бы он не узнал, что у него нет отца и матери. Не подумайте, — взволновалась она, — будто меня смущает, что он станет меня меньше любить, что я ревную его к памяти родителей, что мною руководит эгоизм… Нет, когда Володя вырастет, станет Владимиром Петровичем — Петром звали его отца, он тоже погиб, — я сама расскажу ему. Но мальчик… Я ведь знаю, как тяжело ребенку сознавать, что он сирота, какую душевную травму может это нанести ему… Я никому не говорю, что он приемный сын, а тех, кому это известно, все время предупреждаю, чтобы они молчали. До сих пор мне удалось сохранить эту тайну от него.
Она встала со стула, прошлась по комнате, стиснув руки на груди… Только теперь я заметил, что слушал ее рассказ довольно долго; за окнами опустились сумерки.
Мария Александровна повернула выключатель. Я встал.
— Спасибо, Мария Александровна, — протянул я ей руку. — Мне все ясно. Не знаю, что я напишу о вас и о вашем сыне, и напишу ли вообще. Но будьте спокойны, по моей вине Володя ничего не узнает.
Она проводила меня до крыльца. Мне захотелось чем-нибудь порадовать ее, отблагодарить за то, что она дала мне увидеть еще одно проявление человеческой души.
— Мария Александровна, — сказал я, пожимая худощавую руку, — думается, вам и в будущем вовсе не следует сообщать Володе правду о его рождении.
Она вздрогнула.
— Вы это серьезно думаете?
— Вполне серьезно, Мария Александровна. Поставьте перед собой один только вопрос: «зачем?» — и вы согласитесь, что я прав…
Я ушел, а она стояла на крыльце. Я не оглядывался, но мне почему-то кажется, что стояла она долго.
За воротами ко мне подошел мальчик. Это был Володя.
— Вы напишете в газете про маму?
— А что?
— Обязательно напишите! — почти потребовал он. — Она очень хорошая мама, о ней стоит… Только забудьте, что я не ее сын.
— Ты знаешь!? — чуть не поперхнулся я, задавая этот совершенно бессмысленный вопрос.
— Мне уже давно рассказали, — объяснил он. — Еще во втором классе. Только мама думает, что я не знаю… Боится, наверное, что я разлюблю ее… Разве такую разлюбишь! Но волновать ее нельзя, пусть думает, раз ей приятно…
Ушел мальчик, а я все стоял, надеялся, что он повернется и скажет еще что-нибудь.
Я не вправе сообщать подлинные имена героев этой повести. Но я должен рассказать самую историю.
Воронов раскрыл глаза и снова зажмурился. Спать не хотелось, но еще меньше хотелось вставать.
Он осторожно пошевелил ногами. Конечно же, Нины уже нет!
В рабочие дни Воронов уходит из дому на целый час раньше жены, завтракает поэтому всухомятку, даже чай не всегда согревает. Нина пыталась изменить этот порядок, но Воронов категорически запретил ей это; он не мог смириться с тем, что из-за него, такого рослого мужчины, будет недосыпать целый час маленькая, хрупкая женщина. Но в воскресенье она обязательно поднимается первая и к моменту его пробуждения успевает приготовить что-нибудь необыкновенно вкусное.
Из кухни доносился голос жены:
У Нины хорошее настроение, и оно действует на мужа.
— Нина! — позвал Воронов, сам не зная для чего, так просто, чтобы что-то сделать, как-то заявить о себе.
— Я иду, иду, иду! — пропела жена на тот же мотив «Стрекозы» и появилась в дверях, вся розовая в своем розовом халатике. Даже волосы ее в утреннем свете казались розовыми.
Он протянул к ней руку, но она не сделала шага навстречу и, лукаво склонив набок голову, сказала:
— Утро доброе, соня-засоня!
Она подала ему небольшой листок многотиражной газеты, очевидно, только что принесенной почтальоном.
— Смотри, Сашок, какой интересный парень.
— Посмотрим, посмотрим, что за вкус у тебя?
— Не очень хороший, — рассмеялась Нина, — раз я тебя в мужья выбрала.
Взяв газету, Александр спокойно развернул ее, но тут же, заинтересованный, присел на кровати, опустив ноги на пол.
Несколько секунд он разглядывал портрет, напечатанный на первой странице, потом как-то невесело усмехнулся и положил газету на стол портретом вниз.
Нина поняла, что он сделал это не случайно.
— Что случилось? — спросила она.