Теперь, когда из полутемного коридора он вышел на яично-желтую от утреннего солнца лестничную площадку, она разглядела, как стара его брезентовая куртка. Особенно неприятно поразил ее наполовину оторванный накладной карман.
— Ванюша, опять инструмент в карман толкаешь! А сказать, что куртку починить надо, не мог…
— Я говорил, Муха, — миролюбиво отвечал он. — Но у тебя столько забот…
— Говорил, говорил!.. Опять я виновата…
Действительно, на днях заходила речь о куртке, но как-то совсем мимоходом, и Клавдия Ивановна забыла о ней. А признаться сейчас в этом не хотелось.
— Срам какой, — продолжала она. — Тебе, конечно, ничего, а что о твоей жене скажут?
— Что скажут? Ничего не скажут, — смущенно оправдывался он. И вдруг, войдя обратно в коридор, притянул голову жены к себе. Она прислонилась к его жесткой, словно из фанеры, куртке, пахнущей пылью и бензином, и прикрыла глаза.
— Будет, будет, — с шершавой нежностью сказал он, мягко отстраняясь.
Клавдия Ивановна несколько секунд смотрела на щелкнувшую замком дверь, а затем на цыпочках, чтобы не разбудить детей, прошла в кухню.
Только Надя и Коля учились в первой смене. Старшеклассники, они уже сами готовили себе завтрак, и нередко, проводив мужа на работу, Клавдия Ивановна еще на полчаса ложилась в кровать. Для человека, который изо дня в день немного недосыпает, очень дорога каждая минута сна.
Сегодня Клавдия Ивановна не могла себе позволить этого. Посещение клуба для нее вовсе не простое дело… И она сразу взялась за многочисленные дела, хорошо известные каждой хозяйке большой семьи, бесконечные, ежедневные, как листки отрывного календаря, почти одинаковые, и вместе с тем всегда чуть-чуть новые и разные.
Сначала Клавдия Ивановна еще старалась установить, что́ нужно раньше, что́ потом, но вскоре пренебрегла всякой очередностью.
— Как белка в колесе вертишься, — иногда жаловалась она мужу, бессознательно наговаривая на себя. В самом же деле в ее домашнем труде всегда была незаметная, но мудрая система и последовательность, выработанная непроизвольно, закрепленная привычкой. Будь иначе, она не успевала бы сделать и трети того, что делала.
И все-таки Клавдия Ивановна, кроме обязательных, неотложных дел, сумела проверить, как Ленька выучил роль Кота в сапогах (мальчишка был активным участником школьного драматического кружка), заштопать две пары мужниных носков, посидеть немного над скатертью, которую вышивала уже третью весну…
В 7 часов вечера она пришла в клуб.
Она и раньше бывала здесь, на киносеансах, но всегда торопилась домой, не интересовалась ничем, кроме того, что происходит на экране, и поэтому не замечала, как здесь хорошо и уютно. А сегодня все красивое и приятное как будто обновилось, чтобы доставить ей как можно больше удовольствия. И призыв «Добро пожаловать!», такой свежий, яркий, что он продолжал гореть в глазах и после того, как она миновала парадную дверь. И пол, натертый до такого блеска, что было неловко ходить по нему, оставляя пыльные отпечатки подошв. И ослепительный свет множества нарядных люстр. И необыкновенно созвучная всему этому торжественная музыка, заполняющая огромное здание: видимо, она неслась из скрытых где-то репродукторов.
Клавдия Ивановна на мгновение задержалась у большой Доски почета, установленной в центре фойе, и тотчас же попыталась сделать вид, что нисколько ею не интересуется. Едва ли это ей удалось — слишком уж счастливо и смущенно было ее лицо.
Однако у всех, кто находился в клубе, были свои радости, свои переживания, и никто не обратил внимания на маленькую женщину в коричневом шелковом платье с орденом «Мать-Героиня» на груди. Она присела на диван и время от времени бросала короткие взгляды на Доску почета. Там, в левом верхнем углу, висел портрет пожилого мужчины с галстуком, повязанным неумело, но старательно. Под портретом было написано:
«Бригадир лучшей монтажной бригады И. П. Юрьев. Он работает в счет 1962 года».
Именно этот портрет больше всего и украсил Клавдии Ивановне сегодняшний вечер. Вот какой у нее муж! Все его знают, все уважают, все любят!
Настроение Клавдии Ивановны было очень светлым. Его не омрачило даже то, что к началу торжественной части собрания Ивана Петровича все еще не было в зале. Ведь он предупредил, что может опоздать.
Но вот стали выбирать президиум и назвали фамилию «Юрьев». До сознания Клавдии Ивановны не сразу дошло, что речь идет о ее муже. Но оратор вслед за фамилией назвал имя, отчество и должность.
Председатель собрания, невысокий, круглолицый мужчина, густым, хрипловатым голосом сказал:
— Избранных в президиум прошу занять места…
Несколько человек, стуча откидными сиденьями, поднялись и направились к сцене. Клавдия Ивановна робко оглянулась. Ивана Петровича нигде не было.
Ей стало даже страшно. Она подумала, что через минуту, когда обнаружится отсутствие Юрьева на сцене, все повернутся к ней, и во всех взорах она прочтет осуждение: мужу оказали такую честь, а он вовсе не пришел. И некуда будет скрыться от этих взглядов.