Только сидевшая в пятом ряду, поближе к стене, женщина в простеньком коричневом платье с белым кружевным воротничком продолжала думать об Иване Петровиче. Двадцать пять лет знала и любила она этого человека и помнила все, что имело к нему хоть какое-нибудь отношение. И этот портрет на Доске почета, и эти аплодисменты, и этот рваный карман на поношенной куртке она тоже не забудет.
Мимолетное ощущение мучительной вины исчезло, и опять Клавдия Ивановна почувствовала, как прекрасны этот праздничный вечер, этот клубный зал и весь безграничный мир.
Олег Петрович, прижав к уху телефонную трубку, покачивал головой, прислушиваясь к тому, что говорилось на другом конце провода.
— Хватит, — наконец заговорил он. Голос у него был простуженный и хриплый. — Вы, батенька, рассуждаете так, словно я и вовсе дитя малое. А я этого не нахожу. Да, не нахожу. Так и запомните… Не оправдывайтесь, не оправдывайтесь! Все, что вы мне изложили, я и сам отличнейшим образом знаю. И все-таки отказываюсь. Сдаюсь… Больше терпения нету. Другие довершат. Я в этом не сомневаюсь. А я сделал триста пятьдесят опытов и не продвинулся ни на шаг. Хватит!.. И никого не присылайте, бесполезно, бессмысленно!..
Олег Петрович в сердцах бросил трубку так, что звонок в аппарате жалобно звякнул. Этот звук окончательно вывел старика из себя. Он выскочил из кресла и закричал:
— Анна Львовна!.. Кто бы ни пришел из института, не принимай!
Обращение к жене (которую он обычно называл Нюшенькой) по имени и отчеству соответствовало высшей степени раздражения. В такие моменты он уходил от всех, и где-нибудь наедине понемногу успокаивался. Упрямый старик!
Впрочем, такие приступы гнева случались редко, и никто не помнит, чтобы потом Олег Петрович настаивал на своем, если сознавал, что неправ.
Едва Олег Петрович встал с кресла, как телефон затрещал вторично.
— Я понимаю, — говорил далекий дружеский голос, — вы просто изнервничались, утомились. Ну, возьмите отпуск, вам же давно пора… Ну, мы вам дадим еще помощника. А?
— Вот так-то лучше, — сказал Олег Петрович. А то: «понимаете ли вы?», «сознаете ли вы?» Мне ведь уже не пятьдесят лет, чтобы меня уговаривать. Пожалуй, и правда следует отдохнуть… Только я ничего положительного не обещаю… Посмотрим, посмотрим…
Выйдя на улицу, Олег Петрович заложил руки за спину и мелкими быстрыми шажками пошел по тротуару с высаженными вдоль него невысокими крепкими липами. Старик любил эти деревья не только за вкусный аромат, но и за относительно небольшую высоту — рядом с ними он казался себе более рослым, даже статным.
В конце улицы этого совсем недавно выстроенного дачного поселка находился пустырь, где по проекту через несколько лет должен расцвести фруктовый сад. Дойдя сюда, Олег Петрович остановился.
В самом центре пустыря он увидел мальчика лет тринадцати-четырнадцати в коротких, выше колен, штанах. Это обстоятельство как-то сразу расположило Олега Петровича: он не любил детей в длинных брюках. Мальчик держал в руках большую модель самолета, готовясь, видимо, запустить ее.
Это и вовсе заинтересовало Олега Петровича. В далеком детстве он сам мечтал о покорении воздушной стихии и до сих пор оставался неравнодушным ко всему, что имело отношение к авиации, хотя в жизни не садился в самолет — сердце не позволяло.
Несколько минут Олег Петрович молчаливо, на расстоянии, наблюдал за авиамоделистом. Проснувшееся сияющее утро и на его фоне легкая, свободная фигура подростка помогли старику забыть только что происшедший неприятный разговор. Вскоре он стоял уже рядом с мальчиком, все еще склоненным над моделью.
— Что, не хочет летать?
Мальчик повернулся к старику.
— Что вы, дедушка!.. Летать-то она летает, да вот не туда, куда я хочу. Смотрите…
Он поставил модель на землю. Послышалось жужжанье — это заработал резиновый моторчик, — и самолет, проковыляв немного, взметнулся вверх, на высоту по меньшей мере второго этажа. Даже профану было ясно, что модель летит не в случайном направлении, а повинуясь чьей-то воле. Сначала она двигалась почти прямо, затем свернула круто направо, потом еще раз свернула и, наконец, обессилев, опустилась метрах в тридцати от старта.
— Видали? — сказал моделист. Но в его голосе Олег Петрович не уловил торжества.
— Видел, — ответил он. — Великолепно!
— Зачем вы смеетесь, дедушка? — укоризненно сказал мальчик.
— Как, то есть, смеюсь, молодой человек! Я искренне восхищен вашим искусством.
Мальчик исподлобья посмотрел на старика. Уверившись, что тот не затаил и доли коварства, он шумно вздохнул:
— Нет, дедушка, это очень плохо… Модель должна повернуться еще раз и опуститься на то место, с которого я ее запустил.
— О, это было бы совсем превосходно! Но…
— Я тоже думаю так, — перебил мальчик.
— …но, — продолжал Олег Петрович, — это вероятно, невозможно.
— Вот и вы так думаете!.. А ведь я сделал специальный механизм…
— Ветер, — серьезно заметил Олег Петрович. — Ветер относит модель в сторону, или, как говорят штурманы, сбивает с курса… Ветренная модель. — Он улыбнулся. — Как видишь, я тоже кое-что смыслю.