Нежеланные часы полностью

Я отхожу, мозг работает в ускоренном режиме, каталогизируя все, о чем он, возможно, захочет поговорить, и я прихожу к следующему: Кайл. Выгнал меня из своего дома в четверг. Сбор средств на следующей неделе.

Глубоко вздохнув, я считаю до десяти, прежде чем взять рюкзак и ноутбук из офиса. Нахожу свой табель. Отмечаю время ухода.

Когда я иду к его столу, чувствую себя как-то странно, словно по аллее позора, мой взгляд направлен на этот отодвинутый деревянный стул.

«Веди себя непринужденно», — напоминаю я себе, — «Он просто парень…»

Бесчувственный парень.

Пугающий. Холодный. Черствый. Сложный. Самый угрюмый, задумчивый мудак, которого я когда-либо встречала.

Судя по всему, он ни в чем не нуждается; я заметила его дорогую одежду. Видела его нынешнюю модель пикапа, с блестящим серебристым хромом, накладками и деталями. Все в нем пахнет богатством и привилегиями, и все же я чувствую, что его высокомерие происходит не от этого.

Я бы даже не назвала это высокомерием – это больше похоже на обиду. Он обижается на всех, кто счастлив.

Подойдя к нему, я вижу, что он освободил для меня место, и кладу свои вещи. Неуверенно стоя рядом со стулом.

Его темная голова склонена, серые угрюмые глаза скрыты козырьком черной бейсболки. В то время как его ручка царапает бумагу смелыми, жесткими штрихами, мои глаза быстро сканируют его широкие плечи и мощные бицепсы.

Его обнаженные руки видны из-под футболки с короткими рукавами, и покрыты редкими темными волосами. На краткий миг я позволяю своему разуму блуждать, задаваясь вопросом, что еще на теле Зика Дэниелса покрыто волосами. Что еще на нем твердое и жесткое, и…

Он вскидывает голову.

— Ты только что меня разглядывала?

— Нет!

Боже.

— Хорошо, — ухмыляется он. — Потому что как мой наставник и официальный партнер по играм это было бы крайне непрофессионально, а я знаю, как ты любишь устанавливать границы.

Я? Устанавливаю границы? Едва ли.

На самом деле, у меня противоположная проблема.

— Я прикалываюсь над тобой Вайолет. Ты самый социально-активный человек из всех, кого я знаю ... ну, кроме новой подружки Оза, которая, похоже, не может не лезть не в свое дело.

Вау, он сегодня необычно разговорчив.

Нехарактерно приятно.

— Сядь, пожалуйста, ты меня нервируешь. — Он улыбается, и в небольшом промежутке между его губами мелькает белая вспышка. Мой взгляд прикован к этому месту, к этим зубам, пока он не прочищает горло и не нарушает мой транс.

Я сажусь и полна решимости заняться настоящей учебой. Если Зик захочет поговорить, он сам поднимет эту тему. Выпытает из меня информацию.

Мы учимся молча всего шесть минут, прежде чем я поднимаю глаза и вижу, что он молча наблюдает за мной. Его пронзительные серые глаза сбиваются с толку. Когда я поднимаю руку, и откидываю волнистую прядь волос, прилипшую к блеску для губ, и, о боже, он смотрит на мой рот... мои губы.

Я сглатываю.

Он отводит взгляд прежде, чем это делаю я.

— Расскажи мне что-нибудь, — произносит он, удивляя меня.

— Что? — Я откладываю ручку и откидываюсь на спинку стула. — Что ты хочешь знать?

— Какая у тебя специализация? — Он вскидывает руки, прежде чем я успеваю ответить. — Подожди, не говори мне. Начальное образование?

— Нет. Попробуй еще раз.

— Раннее развитие ребенка?

— Нет.

Но я удивлена, что он действительно знает, что это такое.

— Хммм. — Эта гигантская рука потирает щетину на точеном подбородке. — Детская сестринская помощь.

— Нет. — Моя голова сама собой склоняется набок, и я, прищурившись, смотрю на него сверху вниз, оценивая его искренность. Смотрю в эти тревожные, мрачные глаза.

— Почему ты так уверен, что моя специальность связана с детьми?

— Ну, — медленно протягивает он. – Разве это не так?

Я смеюсь.

— Так.

Он откидывается на спинку стула с самодовольным, удовлетворенным выражением лица.

— Я так и знал.

— Н-не надо задирать нос, — говорю я, смеясь. — Ты все еще не догадался.

— Всегда есть причина для самоуверенности. Для меня это встать с постели утром.

Мы оба молчим после этого комментария, ни один из нас не знает, что сказать. Я молчу, потому что не доверяю себе. Я чувствую, что предаю себя, не спрашивая о той ночи, когда он практически выгнал меня из своего дома и поставил в неловкое положение.

Знаю, что должна спросить, с тех пор это не выходит у меня из головы, но не знаю как. Даже после четырех дней и трех ночей, когда мне нечем было заняться, кроме как думать об этом.

Дело в том, что я не уверена, что его волнует, как я себя чувствовала, когда меня выпихнули из дома. Как мне было неловко.

Как я плакала всю дорогу домой.

— Эй, Вайолет.

Зик стучит карандашом по столу, чтобы привлечь мое внимание.

— Хммм?

— Мы друзья? — Желтый карандаш завис над его блокнотом, и он снова начинает что-то писать, стараясь не смотреть в глаза. Вопрос сорвался с его красивых губ так небрежно, словно он только что попросил меня передать соль за обеденным столом.

— Что?

— Мы. Друзья.

Вот оно. Это мой шанс.