Нежеланные часы полностью

Скажи это, Вайолет. Скажи: «Мои настоящие друзья никогда бы не опозорили меня так, как ты».

Скажи их, Вайолет, скажи эти слова.

— Неужели? — Тихо спрашиваю я, ненавидя себя за трусость и неспособность сказать то, в чем так отчаянно нуждаюсь.

— Это ты мне скажи. — Его низкий баритон, мягкий, осторожный.

— Я- я думала, мы начинаем становиться друзьями.

Вот. Я сказала это.

— Ты думала? — Я вижу, как он осторожничает, мускулы на его челюсти плотно сжаты. Он знает, что это нечто большее и просто не может заполнить пробелы сам.

Я кладу ручку, сложив руки на столе перед собой.

— Д-да. Я думала, что мы друзья, Зик, но, когда твои настоящие друзья вернулись домой в четверг вечером, ты больше не хотел меня видеть. Это заставило меня почувствовать ...

Я закрываю глаза и слегка качаю головой. Не могу смотреть ему в глаза, лицо пылает.

— Это заставило меня п-почувствовать… — я делаю вдох, вдыхаю через нос – это единственный способ успокоить свой голос, контролировать свою речь.

Когда я набираюсь мужества, поднимаю глаза и смотрю на него, он смотрит на ряд окон на фасаде библиотеки. Смотрит сквозь них, решительно сжав губы и скривив уголки. Не то чтобы нахмурился, но ...

Я позволяю тишине поглотить нас, ничего, кроме звуков библиотеки, понимая, что слова больше не нужны. Я сказала то, что должна был сказать, единственным известным мне способом.

Все еще глядя на окна, он говорит:

— Я не думал, я реагировал. — Он делает паузу. — Это не имеет к тебе никакого отношения.

Он не извиняется. Он не говорит, что ему жаль, но пока этого достаточно.

— Все в порядке.

Он отводит взгляд.

— Неужели?

Нет.

Я опускаю глаза, сосредоточившись на своем блокноте, прежде чем снова посмотреть вверх. Он грустно хмурит брови.

— В том-то и беда, Вайолет. Ты слишком всепрощающая.

— Почему это плохо?

— Потому что, когда кто-то обращается с тобой как с дерьмом, ты не должна позволять ему этого. Все это знают.

Его ноздри раздуваются, глаза сверкают.

И прежде чем я могу остановить себя, слова изливаются из моего рта, приглушенные, но торопливые:

— Л-ладно. Как насчет этого: нет, я не думаю, что мы друзья, потому что я не хочу друзей, которые обращаются со мной как с дерьмом. Которые ведут себя как испуганные маленькие мальчики. Которые вышвыривают меня из своего дома, после того, как предложили сесть за их стол. Ты грубый и упрямый, и полный придурок.

Во мне нарастает пузырь смеха, и я борюсь с ним, но, в конце концов, смех побеждает.

— П-прости. — Я сдерживаю смех. — Мне не следовало смеяться.

— В твоем голосе нет сожаления. — Похоже, он недоволен.

— Потому что мне не жаль. Нисколько.

— Но ты только что назвала меня придурком.

— И знаешь, что? — Я вздыхаю, откидываюсь на спинку стула, закидываю руки за голову и сжимаю ладони. — Это было действительно хорошо.

Если я и удивила его своей откровенностью, он этого не показывает. Его лицо – бесстрастная маска.

— Вайолет, как твоя фамилия?

— Моя фамилия? — Случайный вопрос застал меня врасплох.

Его ответ – смех, такой глубокий и веселый, что у меня по спине пробегают мурашки.

— Если мы собираемся стать друзьями, не думаешь, что мне следует знать твою фамилию?

— ДеЛюка.

— ДеЛюка? ДеЛюка, — щурится он на меня. — Ты уверена?

— Э-э, да?

— Подожди. Она итальянская?

Я киваю.

— Потому что ты не похожа на итальянку. Ты такая бледная.

Еще один смешок вырывается из меня, и мне приходится опустить голову на стол, чтобы остановить звуки, исходящие из моего рта. Я даже смотреть на него не могу, а если и посмотрю, то буду смеяться еще сильнее.

— Над чем ты смеешься?

— Боже. Ты. — Слезы текут из глаз, и я вытираю их. — Только ты можешь так честно назвать кого-то бледным, и заставить это звучать как оскорбление.

— Ты смеешься надо мной, Вайолет ДеЛюка?

— Это называется дразнить, Иезекииль Дэниелс. — Я останавливаюсь, склонив голову набок, чтобы изучить его. — Иеремия, Иезекииль, Даниил, Осия… (имеются в виду книги Ветхого Завета — плач Иеремии, Книга пророка Иезекииля, Книга пророка Даниила, Книга пророка Осия).

Он смотрит на меня, не двигаясь.

— Да, я понял, Иезекииль и Даниил, книги Библии.

— Твои родители религиозны?

— Нет. — Он поправляет свою черную бейсболку Айовы. — Ну, я думаю, они были такими до того, как у них появился я, но не сейчас.

— А ты?

— Нет. Это всего лишь дурацкая кармическая шутка. Мои родители, должно быть, с самого начала знали, что я буду грешником, вот почему они назвали меня в честь пророка из Библии. Господь знает, что я не святой.

Его большое тело расслабляется, опускается в кресло, ссутулившись, все еще глядя на меня своими мрачными серыми глазами. Они неутомимы и так несчастны.

Он меняет тему.

— Ты готова к сбору средств на следующей неделе?

 Случайное упоминание об этом заставляет мой живот сжаться. Чтобы успокоиться, я достаю из рюкзака бутылку с водой, откручиваю крышку и делаю глоток.